Иранские и славянские языки : Исторические отношения
Д. Эдельман

Морфология и синтаксис
    Вторичные процессы
        (с. 123-141)
. . .

§ 24 –  «неочевидное» наклонение
§ 25 –  футурум
§ 26 –  «совершенность» действия
§ 27 –  свертывание флективной парадигмы
§ 31 –  относительные местоимения, постпозитивный артикль
§ 32 –  двойственное число
§ 34 –  послелог *rаdi
§ 35 –  порядок главных членов предложения, конструкции с «опережающим повтором»
§ 36 –  построение модальных оборотов
§ 37 –  «нестандартные» синтаксические обороты
§ 38 –  «балканизмы» иранских языков



§ 24. Немалый интерес представляет собой процесс становления у форм вторичного (причастного) перфекта и у сходных с ними причастных конструкций модальных значений «неочевидности», «заглазности» действия, пересказа с чужих слов, логического вывода из ситуации и т.п., т.е. подчеркивания говорящим того факта, что он сам не был свидетелем события, о котором говорит. В различных иранских языках наблюдается разная степень интенсивности данного процесса.

Наиболее ярко такие формы представлены в таджикском языке, где из перфекта выделились формы «неочевидного», или «аудитивного», наклонения, нарастив при этом (по аналогии с аналитическими формами индикатива) новые видо-временны'е формы с модальным значением «неочевидности». Здесь только форма собственно перфекта (типа karda ast '[он] сделал') сохраняет связь с изъявительным наклонением, выражая и «очевидное» — результативное — действие в прошлом, и «неочевидное» действие в прошлом, реже — также в будущем; иногда в ней присутствует и оттенок неожиданности: '[оказывается, он] сделал'. Остальные видо-временны'е формы этого наклонения инновационны: длительное mekarda ast — по типу прошедшего длительного mekard '(он) делал', определенное karda istoda buda ast — по типу прошедшего определенного karda istoda bud '(он) делал (в определенное время)' и т.п., и используются они только с данной модальностью (подробнее [Расторгуева, Керимова 1964, 71-97]). Характерно употребление «неочевидных» форм при любом повествовании с чужих слов и в связи с этим их особая частотность в фольклоре — в сказках, преданиях, легендах и т.п. (при этом как бы подчеркивается «сказывают, что...»). Сходный круг значений обнаруживают перфектные формы в ряде других иранских языков (см., например, [Грюнберг, Стеблин-Каменский 1976, 625; Эдельман 1966, 55-56]).

Значения и оттенки неочевидности у сходных причастных форм и сочетаний отмечаются и в языках Европы, ср. соответствующие балтийские образования: лит. tvas mets tinkls 'отец (мол) бросает сети', лтш. tvs metot tklus — то же (но с застывшей формой причастия). Сходные образования наблюдаются в болгарском и македонском языках в виде «пересказательных» форм на базе причастия на -л (их сопоставление с балтийскими см. [Грамматика 1985, 215-217, 231-235; Амбразас 1990, 219-234]).

Естественно, такое явление едва ли можно рассматривать как генетически общее: аналогичные значения обнаруживают причастные результативные образования в тюркских языках, притом что развивались они здесь различными способами и в относительно поздний период уже изолированного существования этих языков (см. [Дмитриев 1940, 106, 1960, 50-51; Гаджиева 1966, 77; Покровская 1966, 123; Серебренников, Гаджиева 1986, 212-213] и др.). Ср. также точку зрения о выражении неочевидности действия в македонском языке под воздействием турецкого [Бенвенист 1974, 223-224].

§ 25. Для сферы глагольной морфологии существенны степень формального размежевания презенса ~ футурума и средства образования форм последнего. В древнеиранских языках, как известно, футурум не был формализован: основы с элементом *-s-, соответствующие ведическим на -sya-, здесь не были генерализованы в этом качестве, как и в славянских языках (ср. наличие форм буд. вр. с -s в литовском языке). Действие в будущем передавалось обычно конъюнктивом в определенном контексте. В большинстве языков последующих эпох имеются единая основа настояще-будущего времени (продолжающая древнюю презентную или построенная по аналогии с ней) и единая форма настояще-будущего времени. Временна'я отнесенность действия конкретизируется контекстом. Однако ряд языков выработал новые формы презенса и футурума; при этом строятся они согласно различным моделям (например, превербное образование футурума в языке пашто) и с неодинаковым материальным «наполнением».

Из последних обращают на себя внимание формы будущего времени, образованные с помощью глаголов с семантикой 'хотеть' (либо их основ или производных). Однако сами глаголы 'хотеть' и их основы в разных иранских языках этимологически различны; неодинаковы и модели построения данных форм будущего времени. Так, в классическом персидском языке это было сочетание личной формы глагола xvh- 'хотеть, желать' с полным или усеченным инфинитивом основного глагола: xvham kardan // xvham kard 'сделаю' (<— 'хочу сделать'). Современные персидский, таджикский, дари продолжают эту аналитическую форму с усеченным инфинитивом (типа перс. xham kard); в дари имеется также вторичная форма будущего завершенного (типа karda xv(h)am bd), построенная по субстратной модели будущих совершенных форм в языке пашто (подробнее см. [Ефимов, Расторгуева, Шарова 1982, 166, 175, 183-184]). Сходные формы отмечаются и в «малых» языках Ирана (например, гил. хаут kudn, семн. mgn hkrun с полной формой инфинитива).

В согдийском и хорезмийском языках футурум образуется сочетанием личной формы презенса с постпозитивной неизменяемой основой -km из древнеиранской деноминативной глагольной основы *kma- 'хотеть, желать' (из имени *kma- от глагольного корня *k- 'хотеть, желать'): согд. kunand 'делают' ~ футурум kunand-km [Лившиц, Хромов 1981, 485-486]. В осетинском языке футурум маркируется суффиксом -n-, -yn- / -in- (в ед. числе), -- (во мн. числе), продолжающим праиранскую основу *ana-, *ina- 'желающий, хотящий', рефлексы которой отмечены и в других иранских языках, включая употребление во второй части композитов и в виде суффиксов (например, хс. dirs-jsin 'желающий // желая видеть', где -jsin- т.е. [-in-] < *-a/ina-). Эта основа восходит к глаголу *kan- : an- 'хотеть, желать, жаждать чего-л.' и связана с именем *anah-, *inah- 'желание, потребность, склонность'; оба они продолжают в конечном счете производные от того же глагольного корня *k- 'хотеть, желать'. Ср., например, осет. диг. frsnn 'я спрошу', crnn 'я буду жить', см. [Бенвенист 1965, 87-89; Bailey DKS, 159].

Различия в моделях построения новых футурумов и в этимологиях основ со значением 'хотеть' в этих иранских языках, а также ареальная разобщенность самих языков свидетельствуют об относительно позднем и независимом развитии в них футурума. Объединяет эти формы типологически общая содержательная подоплека: связь представления о действии в будущем с модальной окраской речи (подробнее об иранских языках см. также [ОИТИИЯ II, 407]), т.е. отражение в языковом мышлении принципиального осознания недетерминированности будущего. Возможно, здесь продолжается содержательная линия употребления в древних языках конъюнктива для обозначения действия в будущем.

Развитие же форм футурума с помощью основ именно со значением 'хотеть, желать' типологически объединяет данные иранские языки частично со славянскими и — особенно явно — с языками Балканского языкового союза, см. в сербскохорватском: глагол хтти / htti в спрягаемой форме + инфинитив: ћy нситиu nsiti; в болгарском: ще (< *xotti) + личная форма глагола: ще рабтя (примеры см. [Поляков 1998, 88, 96 и др.]; о функционировании форм в языках Балканского союза см. [Schaller 1975, 152-155]). При этом ареальная зависимость такого сходства у иранских языков с балканскими отсутствует. Ср. также сходные обороты в армянском (материал и литературу см. [Макаев 1977, 149-154]), ареальное контактирование с которым части иранских языков не исключается, и в английском (ср. функцию глагола will в формах будущего времени), контактов с которым не предполагается. Особый интерес представляет тот факт, что в совпадении этой черты в отдельных иранских языках и в языках Балканского союза участвует персидский язык. О его «балканизмах» см. также ниже, § 27, 28, 31, 36, 38.

Неясно, есть ли ареальная зависимость в использовании основы *ana-, *ina- именно в осетинском языке, наиболее тесно контактировавшем со славянским языковым миром. Ср. церковнославянские, еще не полностью грамматикализовавшиеся аналитические формы футурума, построенные по модели: глагол imamь или xot + инфинитив любого вида, реже -ьn + инфинитив несовершенного вида. Если в исконности первых двух моделей в литературе высказываются сомнения (считается, что если они и имеют славянское происхождение, то в дальнейшем развивались под влиянием иноязычных, в первую очередь греческих моделей), то сочетание -ьn + инфинитив, хорошо представленное также и в древнерусском, рассматривается как исконно славянский (хотя и не общеславянский) способ образования будущего времени [Бирнбаум 1987, 124].

Иной способ образования формы будущего времени из модального оборота наблюдается в языках, где глагол со значением 'иметь' уже установился (хотя эти обороты сформировались позднее, чем перфект с глаголом 'иметь', и охватили языки с более поздней лексика-лизацией данного глагола), ср., например, форму будущего времени в старославянском (типа имамь ити, имаши ити, иматъ ити и т.д.) и модальные обороты типа рус. имеет быть, я имею заявить, лит. tri lukti 'должен ждать' с глаголом turti 'иметь; быть должным, обязанным' [Грамматика 1985, 446]; англ. I have to wait 'я должен ждать' и т.д. В иранских языках аналогичных форм будущего времени и оборотов долженствования с глаголом 'иметь' не наблюдается, зато в персидском есть формы настоящего и прошедшего времени данного момента с глаголом 'иметь' типа dram miravam '[я] иду (в настоящий момент)'.

Сам же принцип развития футурума из модальных форм и сочетаний сближает типологически и те и другие языки с тюркскими (ср. [Серебренников, Гаджиева 1986, 192-198]).

§ 26. Особый для иранских языков случай — связь превербов с понятием «совершенности», или «перфективности», действия в осетинском языке, как и в славянских, которую можно отнести к контактным явлениям. Осетинские превербы, выполняющие комплекс функций (особенно значима система превербов в выражении направления действия в связи с определенной членимостью пространства на «внутреннюю» и «внешнюю» части), придают глаголу также видовую характеристику совершенного вида. Хотя спорадически сходное употребление отдельных превербов встречается и в других иранских языках (см. ниже), совпадение использования различных локальных превербов в целях обозначения вида характерно именно для осетинского, что, естественно, расценивается как черта, обязанная ареальным контактам скифов и славян в Восточной Европе (подробнее см. [Абаев 1965, 54-68, 1995, 343-354]).

Система совершенного ~ несовершенного видов имеется также в языке пашто, где «совершенные» формы образуются присоединением специального префикса wu- (не имеющего других значений и функций), переносом ударения и супплетивно, однако это уже другая система (см. [Дворянков 1960, 51 и сл.]). Эти видовые значения, наряду со многими другими (начинательность, тщательность или небрежность в совершении действия и т.п.), могут быть выражены в таджикском языке сложнодеепричастными глагольными образованиями (см. [Расторгуева, Керимова 1964]), однако здесь значения завершенности ~ незавершенности не являются настолько существенными, как в осетинском.

Глагольные префиксы перс. be-, тадж. bi-, употреблявшиеся в классический период и в среднеперсидском при формах не только настоящего, но и прошедших времен, иногда рассматриваются в литературе как указывающие на завершенность действия, однако они же являются и модальными показателями, подчеркивающими категоричность утверждения (см. подробнее [ОИТИИЯ II, 388-389]; о значениях этих префиксов в ранние периоды и об их этимологии см. также [Оранский 1963], там же обзор более ранних работ; о функционировании be- в среднеперсидском см. [Josephson 1993, 1994]).

§ 27. Для именной подсистемы иранских языков, как говорилось, характерно постепенное свертывание древней богатой флективной парадигмы, различное и независимое по языкам. Оно началось уже в древнюю эпоху (ср. случаи смешения генитива и датива в авестийском [Соколов 1979, 202], синкретизм ряда падежей в древнеперсидском языке и др.). При этом сам процесс, неодинаковый в разных иранских языках, особенно в языках не-древней эпохи, был все же подчинен некоторым общим закономерностям.

Одна из них состоит в том, что из двусложных падежных показателей наиболее «живучими» оказывались те, которые в тот период были синтаксически наиболее информативными для системы данного языка (подробнее см. [Эдельман 1988, 54-55]). Обычно это были показатели генитива, а в ряде восточноиранских языков также и инструменталиса (что особенно ощутимо для парадигмы множественного числа), т.е. показатели тех падежей, которые выступали в предложении как падежи субъекта в эргативообразных конструкциях. При этом в тех языках, материал которых фиксирует различные этапы свертывания именной парадигмы и различный удельный вес номинативных и эргативообразных построений, — в древнеперсидском, хотаносакском, раннем состоянии согдийского, — наблюдается общая черта исторической морфологии имени: относительно раннее поглощение датива генитивом и включение в функции генитива исторических дативных значений (см. [Абаев 1965, 75-79; Emmerick SGS, 249-250; Лившиц, Хромов 1981, 422]). Другие иранские языки демонстрируют уже более «продвинутые» этапы свертывания именной парадигмы, поэтому очередность исчезновения падежных форм на основании их материала определить затруднительно.

Как отмечал В.И. Абаев, такое соединение генитива с дативом сходно с процессами в индоарийских языках, в армянском и в языках Балканского союза и является явно вторичным, обусловленным некими историко-типологическими причинами (см. [Абаев 1965, 76, 79]; ср. [Schaller 1975, 134-138]). При этом общей причиной для сходных процессов в этих языках могло послужить употребление обоих этих падежей в древности в сходных функциях, особенно в посессивных конструкциях и в оборотах, близких к ним по значению (см. [Бенвенист 1974, 213]).

Однако следует отметить, что первоначально генитивная конструкция, обозначавшая посессивность, и дативная конструкция, обозначавшая предназначенность, должны были различаться. В древнеперсидском мы уже застаем употребление генитива в значении не только посессивности, но и предназначенности (ср. baga vazarka Auramazd... iytim ad martiyahy [Dsc, 2-3] 'Бог великий Ахурамазда... счастье создал для человека'). Употребление этих падежей в сходных по семантике конструкциях отмечается и теперь в виде посессивного датива: ср. осет. Wrxgy (ген.) fyrtt 'сыновья Уархага (ген.)' и Wrxgn (дат.) j fyrtt 'Уархагу (дат.) его сыновья' [Абаев 1965, 76]. Однако это явление в современных языках обычно связано не с собственно посессивностью, а с определенными человеческими отношениями — «приходиться кем-либо кому-либо», ср. рус.: он её брат, он его друг, слуга царя — с родительным падежом, но он ей брат, он ему друг, я им сосед, слуга царю, отец солдатам — с дательным.

Во многих иранских языках функциональная нагрузка генитива усиливается в связи с тем, что он является уже падежом и имени субъекта при переходных глаголах в прошедших временах, и имени посессора в определительных конструкциях. Далее, генитив в подавляющем большинстве языков (в виде рефлексов форм генерализованной тематической парадигмы с окончаниями: ед. числа *-(а)ha, мн. числа *-nm) постепенно расширяет свои функции до общекосвенного падежа. Поглощение им функций датива было одним из первых этапов свертывания именной падежной парадигмы. Сходная ситуация отмечается в индоарийских языках и в восточноармянском (см. подборку фактов и анализ материала [Абаев 1965, 76-77]).

Такое совпадение этапов свертывания именной парадигмы между иранскими и индоарийскими языками, с одной стороны, и языками Балканского союза — с другой, представляет немалый интерес особенно в связи с тем, что в других регионах и языках индоевропейского мира свертывание именных парадигм шло различными путями, ср. так называемый синкретизм падежей:

в иранских языках: генитив — датив;
в языках Балканского союза: то же;
но:
в кл. греческом: датив — локатив, генитив — аблатив;
в германских: датив — аблатив;
в латинском: аблатив — локатив, инструменталис.
Можно строить предположения, почему иранский, и в частности персидский путь свертывания именной парадигмы совпал не только с индоарийским и восточноармянским, но и — на Западе — именно с балканским. Был ли этот процесс стимулирован особого рода пиджинизацией древних иранских языков и диалектов Западного Ирана в определенной социолингвистической ситуации (о чем уже приходилось писать, см. [Эдельман 1988, 2000]) и проходили ли балканские языки сходный этап пиджинизации? Или и на те и на другие воздействовали какие-то более широкие дополнительные семантические или ареальные факторы?

§ 28. По мнению В.И. Абаева, через этап поглощения генитивом датива происходит также распространение форм генитива на функции аккузатива в осетинском, восточноармянском и славянском, когда в качестве синтаксического объекта подразумевается личность или одушевленное существо, либо когда денотат объекта является определенным, известным (из контекста или ситуации), в отличие от номинативного оформления имени объекта, когда оно соотносится с неодушевленным или неопределенным денотатом. Различия в оформлении имени объекта в зависимости от его определенности ~ неопределенности, одушевленности ~ неодушевленности, личности ~ неличности, наблюдаются в различных индоевропейских (в частности, индоарийских и иранских) и неиндоевропейских языках и выражаются обычно маркированием ~ немаркированием этого имени. Однако здесь значим тот факт, что данное противопоставление оформляется оппозицией именно этих двух падежей — генитива и номинатива (или неоформленного имени) и что это происходит в языках, контактировавших между собой в разные эпохи [Абаев 1965, 68-79, 1995, 354-364, 486-489].

§ 29. Выражение категорий рода и числа в большинстве иранских языков постепенно выходит из падежной флективной парадигмы и становится аффиксальным, поэтому от падежного оформления этих категорий, которое можно было бы сопоставить со славянским, остались только отдельные рудименты архаизмов. В части иранских языков категория рода отмирает, в очень небольшой части — в северно-памирских языках — перестраивается по принципу семантических классов, где род имени связан не с формой основы, а с семантикой имени существительного. Только активизация в древних диалектах образования имен женского рода путем продуктивности в определенные периоды древних именных основ на *- и *- может быть поставлена в ряд инноваций, разделяемых со славянскими языками, где в древний период активизировались основы женского рода на *-.

§ 30. Как известно, в становлении некоторых морфологических структур, общих для иранских и славянских языков, существенную роль сыграли поздние микросинтаксические образования, из которых затем стабилизовались устойчивые сочетания, перешедшие впоследствии в разряд аналитических форм и определенных характерных оборотов и далее — во вторичные синтетические формы. К ним относятся, например, рассмотренные выше формы футурума и ряд других, о которых будет сказано ниже. Они же сыграли большую роль в истории парадигм прилагательных. В иранских языках произошло закрепление места прилагательного при существительном (в части языков — в препозиции, в части — в постпозиции), благодаря чему прилагательные относительно быстро утрачивали падежную парадигму, притом что в тех языках, где сохраняется категория рода, выражение этой категории часто берут на себя именно прилагательные. При этом падежная неизменяемость прилагательных (а также в большинстве иранских языков неизменяемость по роду и числу) породила определенные новые способы их связи с определяемыми ими существительными. Существенно, что часть этих способов может быть сопоставлена со способами местоименного, или членного, словоизменения прилагательных, характерными для славянских языков (см. [Мейе 1951]).

§ 31. В микросинтаксической, а затем и в морфологической структуре многих иранских языков большую роль в становлении способов выражения связи определения с определяемым сыграли исторические относительные местоимения, в основном те, которые восходили к праиранскому относительному местоимению *a- (< и.-е. * o-), реже — к праиранскому *i- (< и.-е. *kwi-). В части западноиранских языков они (и содержащие их составные дейктические элементы типа *ha-a- // *h(i)a- и *ta-a- // *t(i)a-) стали средством оформления определяемого в определительных (на первых порах — относительных) сочетаниях типа «дом, который отца», «дом, который большой» — путем их постпозитивного присоединения к определяемому (см. [Бенвенист 1974, 225-240]). Постепенно они превращались в синтаксический показатель определяемого перед последующим определением (так называемый изафет) с утратой значения относительности.

В результате этого процесса в части поздних западноиранских языков наблюдается как бы зеркальное по отношению к славянским языкам построение определительного сочетания. Здесь оно следует модели «определяемое + энклитический постпозитивный относительный местоименный элемент — определение», в отличие от славянского, где определение обычно препозитивно и аналогичный относительный энклитический элемент примыкает к «определенному (членному) прилагательному» (термин А. Мейе), сливаясь впоследствии с его окончанием. Преобладающая модель здесь «определение-прилагательное + энклитический постпозитивный относительный элемент — определяемое». Однако сам принцип — использование местоименного элемента (праиран. *a-, слав. je) в определительных сочетаниях в качестве определительного и согласовательного элемента — продолжает весьма архаичный тип связи определяемого с определением. Ср. пример ав. strm ym titrm (где ym является таким элементом), приводимый А.Мейе в его высказывании о сходстве иранских, славянских и литовского языков (в последнем это элемент ja-) в построении таких конструкций [Мейе 1951, 357 и сл., особенно 358].

Следует отметить, что в некоторых более поздних иранских языках рефлексы этого *a- функционально и фонетически совпадают с рефлексами указательного местоимения от корня *ai- : - 'этот' или составного указательного местоимения *aia- 'тот; так' (ср. ав. ava 'так', др.-инд. ev 'так'), из которых обычно развиваются препозитивные определенные артикли (например, в хорезмийском, согдийском и некоторых других языках), либо с рефлексами числительного *aa- 'один', которые образуют артикли — показатели выделительности, неопределенности, единичности — в одних языках препозитивные, как например в согдийском, в других — постпозитивные, как например в среднеперсидском (-v, -), и далее — в классическом персидском (-), современном персидском (-i), дари (-) и таджикском (-e).

Такое двойное отражение местоимения *a- — и в препозиции, и в постпозиции к имени, в функциях как относительного элемента, так и (особенно при контаминации его рефлексов с рефлексами указательного местоимения и числительного 'один') артиклей — возможно, продолжает его двойной круг значений, свойственный ему еще в индоевропейском состоянии (см. [Бенвенист 1974, 235]) и отраженный в славянских языках в окончаниях прилагательных, о которых говорилось выше (см. [Мейе 1951, 357-358]).

Постпозиция же самого относительного элемента (простого или составного), во всяком случае в той части западноиранских языков, где он превратился затем в изафет (и возможно, в одном восточноиранском — бактрийском), а также постпозиция артикля, указывающего на выделительность, неопределенность, единичность имени в среднеперсидском языке и в продолжающих его персидском, дари, таджикском (ср. тадж. odam 'человек', odame 'некий человек', odame ki... '[тот] человек, который...', см. [Ефимов, Расторгуева, Шарова 1982, 110-111]) и в ряде других языков (в некоторых также под воздействием названных выше), поддерживается наличием системы постпозитивных показателей синтаксических отношений имен — послелогов. Характерно, что один из них — послелог кл. перс. -r, совр. перс, -r, тадж. -ro, оформляющий в современных языках имя прямого объекта в случае определенности последнего, совмещает также функции постпозитивного определенного артикля. Типологически постпозиция обоих артиклей в этих языках сходна с постпозицией определенного артикля в языках Балканского союза (см. о них [Schaller 1975, 143-148]).

В какой-то мере общим истоком этой тенденции к постпозиции данных элементов в иранских и балканских языках может быть тяготение к постпозиции индоевропейских дейктических основ в относительной функции. Однако последующее развитие постпозитивного артикля в среднеперсидском и родственных ему языках и комплексность его значений связаны, возможно, с какими-то свойствами уже данных языков, например с развитием компенсаторных формальных средств выражения синтаксических функций имен, сопровождавшим процесс разрушения падежной флексии и упрощения общей морфологической системы языка (типа пиджинизации, см. [Эдельман 1988, 60]).

§ 32. Как известно, общеиранская парадигма имени, местоимения и глагола имела развитые подсистемы форм единственного и множественного числа, но весьма скудную подсистему двойственного числа, с синкретизмом падежей в парадигмах существительных, прилагательных и местоимений. К тому же на основании зафиксированных текстов древних иранских языков реконструируются не все формы дуалиса, которые предположительно могли существовать. В более поздний период эта подсистема — как регулярный участок парадигмы — отмирает, и мы можем лишь на основании некоторых исключений проследить ее рудименты.

Так, в ряде иранских языков разных периодов отмечается особая форма существительных, употребляемая в их сочетании с числительными. Сюда относятся, например, формы на -' в согдийском: ср. согд. ’dwkp’ 'две рыбы', IV dbr’ 'четверо ворот', при обычном использовании в таких сочетаниях падежных форм имен в единственном или множественном числе. Сюда же могут относиться формы на -а (в диалектах — также на -е) в пашто, формы на -i, совпавшие с родительным или косвенным падежом ед. числа, в ягнобском (ср. tiray gwi 'три коровы'), формы на -у/-i в осетинском (ds bony / boni 'десять дней') и некоторые другие. Они сопоставимы с формами древнего дуалиса имен (соответственно с номинативом для согдийского и пашто и с генитивом для ягнобского и осетинского), которые, по-видимому, постепенно распространились от сочетаний имени с числительным 'два' на сочетания с числительными 'три' и выше и контаминировались с косвенными падежами единственного числа.

Это типологически сопоставимо с употреблением исторического дуалиса имен при числительных 'три', 'четыре' в русском языке (или в архаизмах типа сорок два год) и при различных числительных в болгарском и др. Такое распространение рефлексов дуалиса в виде особой формы имени при числительном либо формы, контаминированной с косвенным падежом единственного числа (см. подробнее [Sims-Williams 1979, 339-342, 1982, 68; MacKenzie 1987, 557]), явно позднее и носит чисто структурный, аналогический характер, как и распространение форм множественного числа имени на сочетания с числительным 'два'. Ср. аналогичные сочетания с перебоями двойственного и множественного числа в славянских языках [Семереньи 1967, 11-12].

По-видимому, такое аналогическое воздействие форм дуалиса на формы, употребляемые в сочетаниях с числительными, выражающими числа больше «двух», вообще свойственно разным языкам при словесном оформлении счета: очевидно, с этой же тенденцией было связано и распространение основы двойственного числа на другие члены системы числительных, например в образовании русского тридцать по типу двадцать и праиранского *t/Jri(n)at 'тридцать' — с основой двойственного числа *-at- (< и.-е. *-t-) по аналогии с *i(n)ati 'двадцать' (< и.-е. *(d)i-ti) — вместо ожидаемой здесь основы множественного числа *-am/nt- (< и.-е. *-om/nt-).

Определенные семантические аналоги двойственного числа можно усмотреть в некоторых иранских языках, входящих в разной степени в Центральноазиатский языковой союз, в виде инклюзивных местоимений 1-го лица мн. числа, противопоставленных обычным местоимениям 1-го лица мн. числа по принципу инклюзивности ~ нейтральности: язг. az-tow 'мы с тобой' (букв, 'я-ты'), бел. mama 'мы с тобой, мы с вами' (подробнее [Эдельман 1980]) и относящихся лишь к участникам диалога. Однако к сфере дуалиса они имеют только косвенное отношение, в отличие, например, от литовских вторичных местоимений дв. числ'а типа juodu, ж.р. jiedvi, в диалектах также mdu, jdu, ж.р. mdvi, jdvi и др. — из сращений местоимений с числительным 'два' [Zinkeviius 1996, 58].

В плане «нестандартного» обозначения множества в виде группы людей некоторые иранские языки перекликаются с германскими. Таковы выражения типа «имярек и относящаяся к нему группа людей», «имярек и его семья» и т.п., которые в данных иранских языках обозначаются именем с постпозитивным употреблением указательного или личного местоимения 3-го лица мн. числа, например: гил. Mrym-n 'Марьям и ее семья' (с усеченным указательным местоимением), тадж. Ahmad-ino 'Ахмад и его группа // семья' (с суф. -ino из местоимения inho 'они'), сочетания имен с -on из местоимения eon 'они' в говорах таджиков Афганистана и в Файзабаде; употребление полной формы указательного местоимения в требуемом падеже мн. числа в языках шугнано-рушанской группы (в рушанском — только местоимения III серии, в остальных языках — разных серий), например: шугн. mu amak-dd 'мой дядя и его семья', букв, 'мой дядя-они', руш. rayis-uf-at na-wunt-o? 'ты не видел председателя и других [с ним]?'. Ср. аналогичное построение, но с препозицией местоимения в др.-исл. eir Attila 'Аттила со своими людьми' [ОИЯ 1982, 502-503; ОИЯ 1987, 292].

§ 33. Важную роль в выражении синтаксических отношений имен играли на протяжении истории обеих генетических групп предлоги и — в иранских языках — послелоги, отчасти компенсировавшие и в какой-то мере ускорившие затухание флективной падежной парадигмы.

§ 34. В истории иранских языков большую роль сыграл послелог *rdi, использовавшийся в древних иранских диалектах для обозначения причинно-следственных отношений, предназначенности и, возможно, других. Засвидетельствован в древнеперсидском языке в виде rdiy, употреблявшегося с именем в генитиве-дативе как маркер причинно-следственных отношений: avahya rdiy 'потому, из-за того; ради того', а его рефлексы в более поздних языках — в качестве послелога-маркера значений предназначенности, направления, адресата речи и передачи, вручения, а позднее также маркера имени прямого объекта в случаях его определенности в контексте, т.е. в комплексной функции одновременно маркера аккузатива и определенного артикля.

Славянское radi в качестве послелога известно в южнославянских и восточнославянских (но не в западнославянских) языках, ср. др.-рус. Бога ради, красоты ради, отьца ради и т.п. Особенно интересно его употребление в сочетаниях типа того ради, сего ради, совр. рус. Бога ради, чего ради? и т.п., соответствующих древнеперсидским аналогичным сочетаниям.

Благодаря близости звучания и послеложной функции славянское radi рассматривается в некоторых трудах как иранизм или как точное соответствие иранскому *rdi. Однако ни то ни другое объяснение по отдельности не является убедительным: идея прямого заимствования в праславянский древнеиранского *rdi вызывает вопросы о времени и источнике заимствования, на которые пока нет ответа, а идея точного соответствия этих форм при спонтанном развитии вызывает вопросы историко-фонетического и историко-морфологического характера. Об этимологии иранского *rdi и старославянского *radi см. в разделе «Лексика» (§ 4), здесь же для нас существенно отметить сходство семантики и синтаксических функций этого элемента в иранских и славянских языках, особенно с учетом синтаксических свойств этих языков: для иранских наличие послелога — норма, к тому же рефлексы данного послелога широко распространены в разных иранских языках западной и восточной групп; для славянских наличие послелога — исключение, к тому же не получившее дальнейшего развития.

§ 35. Существенную роль в развитии определенных синтаксических (а впоследствии зачастую и морфологических, и словообразовательных) структур в истории и иранских, и славянских языков сыграл общий порядок главных членов предложения.

Так, в подавляющем большинстве иранских языков после древнего периода (с его богатой морфологией и относительно свободным порядком слов) предложение тяготеет к модели SOV. Этот процесс сопровождается рядом частных морфологических процессов: свертыванием именной парадигмы (см. выше, § 27), развитием систем предлогов и послелогов, определенным порядком второстепенных членов предложения, который играет самостоятельную и значимую роль в их различении. Собственно, данная тенденция намечается уже в древнеперсидском языке, но жанровая специфика текста не дает возможности утверждать это с большой степенью уверенности. Исключения — хорезмийский язык с обычным порядком SVO и осетинский с колебаниями SOV и SVO, хотя косвенные данные свидетельствуют о том, что в более раннем состоянии этих языков преобладающей была модель SOV.

В хорезмийском языке выработалась система постпозитивного присоединения к глаголу так называемых поствербов с пространственным значением и энклитических местоимений, соотносимых с прямым и косвенным объектами, притом что эти понятия часто бывают выражены в том же предложении также следующими за глаголом именами и местоимениями. Ср., например, p’cnwdyw ’у w fnknc '[он] вдел-ее-туда нитку в-иголку'; h’vrn’hyd у’ dgd’m '[я] дал-ее-тебе (ту) дочь-мою'; dhdyn fxr’x '[он] ударил-их мечом' (подробнее см. [Henning 1955 (I, II); Боголюбов 1962, 1965]).

Сходные антиципации — предваряющие повторы дополнений энклитиками (или неполноударными местоимениями) — отмечаются и в осетинском языке, хотя здесь эти элементы занимают более свободную позицию в предложении по отношению к глаголу (что может быть связано и с более свободным порядком основных членов предложения: SOV // SVO). Ср. Батрадз м рагй мсты уыд сохъхъыр уйыгм 'Батрадз на него давно был сердит на кривого великана' (подробнее см. [Абаев 1962, 653-654]). Явления того же плана, но менее ярко выраженные, отмечаются и в других иранских языках в виде как бы повторов энклитиками (реже — именами) определений (реже — дополнений) [3].

Все эти «опережающие повторы» дополнений развились в иранских языках относительно поздно и обязаны своим происхождением, как представляется, двум факторам: 1) прежде всего процессу свертывания именной падежной парадигмы, которая уже недостаточно обеспечивала выражение таких смысловых элементов, как направление действия, объект (прямой и косвенный) и т.п.; 2) относительно свободному порядку членов предложения либо его порядку, переходному от более древнего SOV к необычному для иранских языков SVO. В этих условиях роль имени в предложении становится в какой-то период трудноопределимой: падежная система свернута, а место в предложении имени субъекта, прямого объекта и косвенных объектов из-за относительно поздней трансформации SOV --> SVO может быть трактовано неоднозначно. Поэтому местоименные повторы имен при глаголе призваны как бы пояснить направление действия, его предназначенность, «высветить» тот или иной объект высказывания, помочь отличить прямой объект от косвенного и т.п.

Интересно, что эти опережающие повторы до некоторой степени сходны типологически с местоименной репризой, свойственной языкам Балканского союза, притом что порядок компонентов предложения здесь может быть и иным [Schaller 1975, 161 и сл.; Цивьян 1979, 171-172 и сл.]. Ср. отмечаемую в литературе по балканским языкам большую регулярность употребления местоименных повторов при косвенном дополнении, чем при прямом; большую — при дополнении, находящемся в препозиции к глаголу, чем при дополнении, находящемся в постпозиции; употребление местоимения при имени объекта, стоящем до имени субъекта, т.е. в тех случаях, когда форма имени и его место в предложении недостаточны для отождествления его как обозначающего объект действия, например, болг. котката я ухапа кучето 'кошку укусила собака', букв. 'кошка её укусила собака', где краткое местоимение я 'её' указывает, какое именно слово обозначает прямой объект, в отличие от субъекта [Лопашов 1970, особенно 56, 60-61].

§ 36. К таким же интересным параллелизмам относятся характерные построения модальных оборотов намерения, возможности и т.п., различающиеся подчас даже в близкородственных иранских языках, распространенных в различных ареалах. Ср. обычное построение таких оборотов в современном персидском языке с сослагательным наклонением основного глагола, например: netevnestam in ketb-r bexanam '[я] не смог прочесть эту книгу', букв. '[я] не мог [, чтобы] эту книгу [я] читал-бы' — с основным глаголом xndan 'читать' в форме 1-го лица ед. числа сослагательного наклонения. При этом в языках ареала Средней Азии, включая близкородственный персидскому таджикский язык, аналогичные по значению обороты строятся с инфинитивом основного глагола, например: тадж. in kitobro xonda natavonistam 'я не смог прочесть эту книгу', букв. 'эту книгу читать [я] не смог' — с основным глаголом xondan 'читать' в форме усеченного инфинитива.

Поскольку до XV в. эти языки имели практически единую литературную норму, проследить время их размежевания в этом фрагменте синтаксиса довольно трудно. Известно, что к периоду формирования единого для них классического литературного языка (первые письменные памятники относят к IX в., однако литературная норма складывалась раньше) древняя система косвенных наклонений была уже давно утрачена (еще в среднеперсидском языке прослеживаются лишь рудименты древних наклонений), а новое сослагательное наклонение выделилось из форм изъявительного уже значительно позднее этого периода и имеет некоторые различия в деталях между языками — продолжениями классического языка (т.е. между языками персидским, дари и таджикским). Подробнее об этом процессе см. [ОИТИИЯ II, 338-390, 433; Ефимов, Расторгуева, Шарова 1982, 158, 170-171, 184]. Инфинитив (он же имя действия) обоих языков имеет одинаковое происхождение.

В древнеиранских языках эти типы модальности передавались различными оборотами — и с инфинитивами (именами действия), и с личными формами косвенных наклонений основного глагола, поэтому современные персидский и таджикский языки продолжают — каждый свою — одну из древних моделей такого построения. При этом не вполне ясно, явилось ли закрепление одной и другой модели в каждом данном языке спонтанным или оно было поддержано определенными ареальными тенденциями. Вместе с тем обращают на себя внимание следующие обстоятельства.

Во-первых, в таджикском языке инфинитив имеет значительно более широкий круг синтаксических функций, чем в персидском (это особенно существенно для северных таджикских говоров, на которых базировался до последнего времени современный литературный язык), и данные модальные обороты здесь естественно «вписываются» в общий фон многих разнородных синтаксических оборотов с инфинитивом. Во-вторых, для языков ареала Средней Азии (не только различных иранских, но и тюркских) характерны модальные обороты этого же типа именно с инфинитивами (разного происхождения) и с именами действия.

Персидские же построения с личными модальными формами выявляют определенное сходство с аналогичными оборотами в языках Балканского союза с характерной для них исторически ослабленной позицией инфинитива (см., например, [Schaller 1975, 156-158]; об истории возникновения, затем ослабления инфинитива в языках на Балканах и о выработке вторичного албанского инфинитива см. [Габинский 1967 (I), особенно 33-54]). Существенно, что похожая слабая позиция инфинитива и соответственно аналогичные построения модальных оборотов с личными модальными формами присущи не только языкам, традиционно входящим в Балканский языковой союз, но и тем, которые появились на Балканах и в окружающем ареале относительно поздно: тюркским — гагаузскому и диалектам турецкого языка (притом что остальные тюркские языки и частично также гагаузский сохраняют традиционную для них модель таких конструкций с именем действия, см. [Покровская 1977, 1978, 22-23, 91-117, 141-144], ср. [Дмитриев 1940, 189]), а также диалектам сефардского языка, см. [Габинский 1967 (II)]. Характерно, что сходное построение наблюдается и вне Балкан — в ареале Прибалтики (в литовском, латышском и эстонском языках), см. [Серебренников 1974].

Для нас здесь важен тот факт, что персидский язык и в этом плане выявляет структурное сходство с языками Балканского союза (а также с балтийскими).

§ 37. Особое внимание привлекают отдельные «нестандартные» синтаксические обороты явно позднего происхождения, причины появления которых не самоочевидны и которые имеют аналоги в рассматриваемых языках.

К ним относятся, в частности, обороты, построенные по модели «номинатив + инфинитив», называемые в литературе Nominativus cum infinitive (типа рус. земля пахать) и наблюдаемые в литовском, латышском и восточнославянских языках (главным образом в русских говорах). Им посвящен ряд публикаций. Обзор наиболее существенных мнений см. в обобщающей работе Ю.С. Степанова [Степанов 1984], ср. также [Кузьмина, Немченко 1964; Журавлев В.К. 1984; Ambrazas 1981, 1985, 1987; Амбразас 1985].

При рассмотрении этих оборотов на широком языковом материале и в широком синтаксическом контексте выяснилось, что «проблему составляет не Им. п. вместо Вин. п.» и даже не «Им. п. вместо Вин. п. при инфинитиве», а то, что весь оборот в целом появляется почти исключительно в предложениях с модальностью, главным образом с модальностью необходимости, долга; собственно проблему составляет встречающийся в русских говорах оборот «надо земля пахать» [Степанов 1984, 129]. Специфика этих оборотов состоит в том, что а) их становление — результат сложения двух конструкций: (1) типа «мне есть надоб земля» и (2) типа «земля есть надоб пахати», б) инфинитив во второй конструкции выступает (во всяком случае первоначально) в пассивном значении [Степанов 1984, 137, 139 и сл.]. Эти положения существенно конкретизировали объект исследования и создали возможность сравнения сходных оборотов в других языках.

Выяснилось, что единичные обороты такого типа прослеживаются спорадически в живых иранских языках и здесь действительно они обнаруживают сходство с русскими и балтийскими. См., например, язг. dars-ay nr wranagu 'надо сегодня провести урок', букв. 'урок-есть сегодня [в] провести // проведение нуждающийся', рош. na yani bft, na y pumba dd bft 'его (т.е. камень) нельзя ни обкопать, ни взорвать', букв, 'ни он обкопать можно, ни он взорвать можно', при нормативном употреблении в таких оборотах косвенного падежа имени, в определенных случаях также с предлогом а-, ср. waz a-wi... divisi ysumего... показать отнесу', wi talptw swan 'идут его искать'.

Таких примеров немного, и для каждого из этих языков они представляют аномалии. Однако повторяемость такого типа исключений по языкам уже сама по себе значима. Их появление связано с определенными синтаксическими чертами данных иранских языков: 1) оформление модальных оборотов как инфинитивных (см. выше, § 36); 2) выражение состояния и посессивности связочными конструкциями — ввиду отсутствия глагола 'иметь' (см. выше, § 15). В результате целый ряд значений, в той или иной мере связанных с состоянием, модальностью, посессивностью и др., выражается здесь связочными конструкциями (или конструкциями с глаголом 'быть', лишенным собственной семантики, в разных временн'ых и модальных формах) с косвенными падежами имени логического субъекта; при этом, как и в древних эргативообразных конструкциях, связка факультативна, а в ряде языков практически неупотребительна (как и в русских говорах) или — для 3-го лица — нулевая.

В результате для разнообразных конструкций, при всех их семантических различиях, характерны грамматически однотипные предикаты, т.е. именные предикаты с факультативной связкой. В этих условиях вполне естественна контаминация различных конструкций или — как в данном случае — соединение двух конструкций в одну, как бы «нанизывание» двух именных предикатов на одну связку. Это обстоятельство стимулировало и в данных иранских языках сложение двух конструкций и построение оборотов типа надо земля пахать (подробнее см. [Эдельман 1987]).

§ 38. Таким образом, становление праиранской и праславянской морфолого-синтаксических систем было результатом самостоятельного и независимого развития из позднеиндоевропейского состояния (для праиранской — с явными признаками прохождения через промежуточные этапы индоиранского и общеарийского). Более поздние процессы, последовавшие за праязыковыми, выявляют много сходств, но все они носят типологический характер. Большой интерес представляют типологические черты, общие для части иранских языков и для языков, входящих в Балканский союз, причем наибольшее количество «балканизмов» выявляет персидский язык (предположения о причинах этого явления см. в разделе «Заключение»).

Как показывает материал, и в иранских, и в славянских языках вторичные трансформации морфологической системы тесно связаны с изменениями в синтаксисе. Особенно характерны здесь некоторые микросинтаксические структуры, повлиявшие на морфологию иранских и славянских языков (вторичный — перифрастический — перфект; инновационные формы футурума из сочетаний с глаголом или основой 'хотеть'; становление превербов как видовых признаков глагола; сочетания имен с местоимениями от корня *). Интересные параллелизмы между иранскими языками и некоторыми языками Европы, включая славянские, отмечаются и в определенных синтаксических структурах.

При этом некоторые инновации, общность которых между славянскими и иранскими языками — чисто типологическая, представляют тем не менее немалый интерес с точки зрения не только сходства поверхностных структур, но и определенных общих глубинных, или понятийных, категорий.
 

[Previous] [Next]
[Back to Index]


3. Присоединение энклитических  местоимений,  выражающих  прямой  или косвенный объект, к глаголу встречается в иранских языках, даже имеющих ярко выраженную модель предложения SOV, например   в классическом персидском, в современном разговорном персидском, в дари и в южных говорах таджикского языка. Ср. совр. перс, ddam-a '[я] дал-ему', didam-a '[я] видел-его'. Однако здесь за таким сочетанием обычно не следует полное (именное или полноударное местоименное) дополнение, т.е. такое сочетание возникает не для антиципации, а для замены имени (существительного или местоимения) энклитическим местоимением (подробнее см.  [Ефимов, Расторгуева, Шарова  1982, 117-119]).