Бернштейн, Трубачев - Отрывки о балто-южнославянских изоглосах

 

С. Бернштейн :

     Фонетические варианты

     Словообразовательные варианты

     Лексические варианты

 

О. Трубачев :

     5. Балто-славянские изолексы (состояние вопроса)

     6. Возможные выводы о диалектном членении праславянского языка

 

[[  Текст в виде сканов  ]]

 

 

С. Б. Бернштейн «Сравнительная грамматика славянских языков». Изд. 2. М.: Наука. 2005:

 

. . .

Перейдем теперь к рассмотрению балто-славянских изоглосс.

 

Исследователи славяно-балтийских языковых отношений меньше всего обращали внимания на южнославянские языки. Казалось, что они, сформировавшиеся на южной территории праславянского языка, ничего интересного и нового для решения поставленной задачи дать не могут. Поэтому важный и ценный материал оставался вне поля зрения исследователей, несмотря на то, что в этимологическом словаре болгарского языка Младенова имеются очень интересные сопоставления отдельных болгарских слов с балтийскими словами. Следует сказать, что сам автор словаря из этих ценных наблюдений не сделал никаких выводов. В последнее время все чаще и чаще в отдельных этимологических работах встречаем сопоставления балтийских языков именно с южнославянскими. Обнаружилось, что в ряде случаев аналогию балтийским языкам находим прежде всего в южнославянских языках или даже только в болгарском языке. Приведу некоторый материал, воспользовавшись словарем Младенова и наблюдениями Иллича-Свитыча.

 

Фонетические варианты. Растение pirus и плод pirum в восточных и западных славянских языках называется груша (ср. русск. грýша, укр. грýша, польск. grusza, полаб. gräusói, чешск. hruška и т. д.). Однако в диалектах польского языка известно еще kruša, в кашубск. kreša, н.-луж. kruša, kšuša, в.-луж. krušva. Таким образом, в северо-восточных лехитских и в сербо-лужицких говорах находим в начале слова [k]. Бесспорно, это явление тесно связано с аналогичным фактом в балтийских языках (ср. лит. kriášė, др.-прус. crausios, crausy). Здесь мы имеем дело с общей изоглоссой. Болгарский и сербо-хорватский языки последовательно представляют [k]: болг. крýша, схр. кру̏шка. По этому признаку они тесно примыкают к балтийским языкам. Интересно, что данное слово по словообразовательному признаку представляет иную изоглоссу: груша (круша, gruša, kruša) — грушка (gruška, kruška). К первой группе относятся языки русский, украинский, белорусский, болгарский, польский, кашубский, полабский, сербо-лужицкие. Ко второй — принадлежат языки сербохорватский, словенский, словацкий и чешский. По признаку grušva (krušva) объединяются языки полабский, верхне-лужицкий и чакавские говоры сербо-хорватского языка.

 

Лит. ožkà 'коза', ožíena 'козлятина' представляет аналогию старославянскому азно (< azьno). Правда, в родственном слове jazь (название рыбы idus leuciscus) начальный [k] отсутствует во всех славянских языках (ср. русск. язь, схр. jȃz, польск. jaż и др.). В немецких диалектах эту рыбу называют Ziege, т. е. 'коза'.

 

 

Словообразовательные варианты. Болгарское гръклян, сербохорватское гр̀кљан стоят особняком среди славянских языков, но имеют аналогию в литовском gerklė̃ 'горло', gurklỹs 'зоб', 'адамово яблоко', в прусском gurcle.

  

Старославянское овьнъ, болгарское овéн, сербохорватское óван, словенское óvən представляют общую изоглоссу с балтийскими языками (ср. лит. ãvinas, лтш. àuns, др.-прус. awins). Сюда же примыкает др.-польск. owien. Русское овéн старославянского происхождения

 

Глагола, соответствующего имени молозиво, в русском языке нет. Нет данного глагола и в других восточно- и западнославянских языках. И в этом отношении южнославянские языки вместе с балтийскими языками представляют общую изоглоссу (ср. ст.-сл. млъзѫ, болг. мълзя́, схр. мýзем, слов. mółzem; лит. диал. milžti 'доить', mélžu).

 

 

Лексические варианты. Общих лексических балто-южнославянских элементов много. В списке, составленном Илличем-Свитычем, их несколько десятков. Укажу на несколько примеров.

 

Болг. бъ́рна 'губа', схр. бр̏њица 'намордник' сближаются с лит. burnà 'рот';

болг. джуна 'губа' — с лит. žiáunos 'жабры';

болг. трап 'яма', схр. тра̏п — с лит. tárpas 'промежуток, щель';

ст.-сл. сѣтити сѧ, болг. сетя, сещам, схр. се̏тити се, слов. sẹ́titi se — с лит. saisti 'предсказывать';

болг. драскам 'царапать' — с лит. draskýti 'царапать', 'рвать';

ст.-сл. дєсънъ, болг. десен, схр. де̏сан (де̏сни), слов. dẹ́sən — с лит. dẽšinas (в древнерусском соответствующее слово старославянского происхождения);

болг. слана 'изморозь', схр. слáна, слов. slána — с лит. šalnà, лтш. sal̑na и т. д.

 

Можно указать на некоторые семантические варианты. Так, дерево populus tremula в болгарском называется трепетл́ика, в сербохорватском трепèтлика, в словенском trepetljíka. В литовском находим drebulė̃ от глагола drebė́ti 'дрожать'.

 

Все это убедительно свидетельствует о том, что между балтийскими и современными южнославянскими языками (прежде всего болгарским) в отдаленном прошлом существовал длительный контакт, который привел к формированию локальных балто-славянских изоглосс. Балтийского населения южнее Припяти не было. Вот почему следует предположить, что носители южнославянских языков жили и на севере праславянской территории.

 

Все рассмотренные выше факты говорят о том, что центральный поддиалект не представлял единства. Диалектные отличия между северными и южными говорами по времени не моложе древнейших диалектизмов праславянского языка. Вот почему нельзя говорить о южнославянском праязыке.

 

 


 

 

О. Н. Трубачев. «Труды по этимологии. Слово. История Культура». Т. 1. М.: Языки славянской культуры. 2004. Глава. «О составе праславянского словаря (проблемы и задачи)»:

 

 

5. Балто-славянские изолексы (состояние вопроса)

 

Если говорить о внешних изолексах, то балто-славянские соответствия, хотя и не абсолютно самые многочисленные во всех случаях (см. об этом отчасти выше), все-таки по-прежнему остаются наиболее трудоемким материалом. Сложность этого материала даже увеличивается теперь, когда ощущается потребность в конкретизации аспектов балто-славянских лексических отношений и в пересмотре балто-славянских изолекс с точки зрения каждого отдельного языка (см. выше). В последнее время здесь были выдвинуты от-

 

 

291

 

дельные оригинальные мысли, в основном опирающиеся на удачно обобщенный известный ранее материал. Сейчас надлежит серьезно заняться проверкой и уточнением этих общих положений, а также систематическим сбором материала. Пожалуй, именно сбор критически проверенных данных сейчас самое главное, потому что, если верно, что принципиально правильное решение вопроса зависит от определения степени кучности и количества изолекс, то правильное представление об этих последних определяется полнотой нашего знания материала. Только в итоге полного сбора материала мы сможем уверенно характеризовать одни из балто-славянских изолекс как спорадические, другие же — как совокупности (пучки) изолекс.

 

В первую очередь упомянем о плодотворной идее Иллича-Свитыча, выдвинутой им в выступлении на IV Международном съезде славистов в Москве в 1958 г. и поддержанной его учителем Бернштейном [19]. Суть этой концепции состоит в том, что одни из древних славянских диалектов могли поддерживать более тесные связи с балтийскими, чем остальные славянские диалекты, иными словами, — занимали положение, в известном смысле переходное между балтийским и славянским. Предполагается, что это были диалекты предков восточной группы современных южных славян. При этом указывается ряд действительно убедительных балто-славянских изолекс, известных, главным образом, из болгарского словаря, и делается вывод, что диалекты, лежащие в основе болгарского и македонского языков, занимали первоначально северную периферию праславянской территории, гранича с балтийскими диалектами (Бернштейн. Очерк (...). С. 70). Названными учеными приводится следующий материал:

 

·        лит. burnà 'рот' — болг. бъ́рна 'губа' (сербохорв. бр̏њица 'намордник'),

·        лит. žiáunos (мн.) 'жабры' — болг. джуна 'губа',

·        лит. tárpas 'промежуток, щель' — болг. трап 'яма' (сербохорв. тра̏п),

·        лит. saisti 'ворожить' — ст.-сл. сѣтити сѧ, болг. сетя, сещам (сербохорв. се̏тити се, словен. sẹ́titi se),

·        лит. draskýti 'царапать' — болг. драскам 'царапаю',

·        лит. dẽšinas 'правый' — ст.-слав. дєсънъ, болг. десен (сербохорв. де̏сан, словен. désеn),

·        лит. šalnà, лтш. sal̑na — болг. слана 'изморозь' (сербохорв. слáна, словен. slána),

·        лит. ãtlaikas 'остаток' — болг. лек 'чуточка',

·        лит. judĕti 'двигать' — болг. юда 'дракон',

·        лит. ỹs, ožìnis 'козел, козлиный' — ст.-слав. азьно,

·        лит. kriášė — болг. круша (сербохорв. кру̏шка) 'груша',

·        лит. gerklė̃ 'горло', gurklỹs 'зоб, кадык' — болг. гръклян (сербохорв. гр̀кљан),

 

 

19. См.: IV МСС. Материалы дискуссии. Т. П. Проблемы славянского языкознания. М., 1962. С. 436; С. Б. Бернштейн. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961. С. 73—75. — К сожалению, полными материалами Иллича-Свитыча мы не располагаем, поэтому в своих дополнениях невольно можем дублировать его наблюдения.

 

 

292

 

·        лит. ãvinas, лтш. àuns 'баран' — ст.-слав, овьнъ, болг. овéн (сербохорв. óван, словен. óven),

·        лит. mélžiu, mélžti 'доить' — ст.-слав. млъзѫ, болг. мълзя́ 'дою' (сербохорв. мýзем, словен. mólzem).

 

Этот перечень можно несколько дополнить:

 

·        лит. alsúoti 'тяжело дышать', ilsti 'устать', лтш. èlst 'задыхаться, страдать одышкой', 'дуть', el̃šât 'глубоко вздыхать' — болг. лъ́хвам, лъ́хна 'подуть, повеять' из праслав. диал. *lъxati, *lъхnǫti (представляет интерес как общее исключительно восточнобалтийско-болгарское словообразовательно-семантическое новообразование);

·        лит. gruzdùs 'рыхлый, ломкий' — болг. гръ́здав 'бугристый, шероховатый' (Шюц);

·        лтш. braukts 'деревянное приспособление для очистки льна' — серб.-цслав. бруть 'clavus', болг. брут 'железный гвоздь' (Бернекер EW I, 90, Покорный I, 170, Френкель LEW 55);

·        лит. dӯrė́ti 'глядеть, подстерегать' — болг. ди́ря 'ищу' (Траутман BSW 56);

·        лит. glèžti 'слабеть, делаться мягким', glẽžnas 'нежный, вялый' — болг. глéзя 'балую, делаю нежным' (Бернекер EW I, 302, Мюленб.-Эндз. I, 626);

·        лит. góžti 'разрастаться; неуклюже шагать' — болг. гáзя, сербохорв. га̏зити 'переходить, наступать ногами' (Френкель LEW 162);

·        лит. kíetas, лтш. ciêts 'твердый, жесткий' — болг. чи́тав, сербохорв. чи̏т 'целый, невредимый' (Бернекер EW I, 158, Траутман BSW 124, Френкель LEW 252);

·        лит. stãbaras 'сухой сук' — болг. стóбор 'решетка, забор', сербо-хорв. (стар.) сто̏бôр, словен. steber 'столб' (Френкель LEW 891);

·        др.-прус. cawx, лит. kaũkas, лтш. kûkis — болг. кук, кукир, кукер (балтийско-болгарская мифологическая параллель, Топоров).

 

Однако, во-первых, в самих диалектах восточной группы южнославянских языков наличие балто-славянских изолекс, по-видимому, неодинаково. Так, специального изучения требует вопрос о выявлении соответствующего материала в собственно македонском и его диалектах. Некоторые балто-славянские изолексы, прослеживаемые в болгарском (см. выше), вероятно, никогда не были известны македонским диалектам, другие проникли в них вторично. С другой стороны, теоретически возможно существование на македонской территории таких локальных балто-славянских изолекс, которые в свою очередь неизвестны из болгарского словаря. С этим связана проблема загадочного, на первый взгляд, отсутствия многих балто-славянских изолекс в древних литературных версиях соответствующих языков, например, в старославянском, при наличии их в новоболгарском (точно так же — в древнерусском, в отличие от украинского, белорусского, русского). Причину этого не обязательно искать в позднем появлении таких балто-славянских соответствий. Их возможное отсутствие в древних текстах может объясняться по-другому: иной диалектной основой древней письменной версии, ср. македонскую, а не собственно болгарскую диалектную основу старославянского языка; народным характером балто-славянских изолекс (болгарских, белорус-

 

 

293

 

ских, украинских), не нашедших отражения в соответствующих древних книжных языках.

 

Во-вторых, следует обратить внимание на значительность балто-славянских изолекс, сосредоточенных в западной группе южнославянских языков и прежде всего — в сербохорватском словаре, что, как кажется, недооценивают, говоря в первую очередь о балтийско-болгарских лексических связях. Но уже из приводившихся списков явствует участие сербохорватского во многих болгарских соответствиях балтийским словам. Кроме того, известно немалое число только сербохорватско-балтийских изолекс, иногда — со словенскими и некоторыми другими соответствиями, о которых говорится ниже. Вот несколько примеров из цитировавшейся книги Поповича:

 

·        сербо-хорв. кланац 'ущелье', словен. klanec 'лощина, ущелье, деревенская улица, русло ручья' — лит. klãnas, лтш. klans 'лужа' (Ягич сближал с лит. kálnas 'гора');

·        сербохорв. брздѝца 'стремнина' — лит. burzdùs 'подвижный';

·        сербо-хорв. дỳмача 'глубокая долина', дỳмāн 'очень глубокая поперечная долина' — лтш. duomis 'пещера, пропасть';

·        сербохорв. двизак 'двухгодовалый баран' — лит. dveigỹs 'двухгодовалая скотина';

·        сербохорв. ги̑ван 'жадный, алчный' (*gyvьnь) — лтш. gūt 'схватить, поймать';

·        сербохорв. диал. гла̏да 'пастушеская хижина из дерева, крытая корой' — лтш. gàlds 'доска, стол';

·        сербохорв. ки̑к 'горб' — лтш. kūkis, kūkums 'горб';

·        сербохорв. диал. корỳтина 'крупная вытянутая плоскость в карсте' — лтш. kaŗuȏte 'ложка';

·        сербохорв. диал. кукаљ 'плоскогорье' — лит. káukolė 'череп';

·        сербохорв. пу̑кӣ — лит. baũžas, лтш. bauzis 'безрогий';

·        сербохорв. стру̏ка 'вид' —лит. rauka, raũkas 'складка'.

 

И если не все эти сравнения убедительны этимологически, то факт наличия целой группы изолекс, тем не менее, налицо. Сюда же можно добавить еще

 

·        сербохорв. гру̏мēн 'ком, комок' (праслав. диал. *grudmenъ / *grudmy) — лит. graumenys (мн.) 'пустынные места, чащи' (Френкель LEW 164);

·        сербо-хорв. гу̏рити се 'съеживаться, корчиться' — лтш. guôrît 'потягивать, вытягивать' (Френкель LEW 177);

·        сербохорв. кра̏пе (мн.) 'неровности, шероховатости' — лит. kárpa, лтш. kãrpa 'бородавка' (Френкель LEW 222);

·        сербохорв. кр̏ње (мн.) 'ножны' (сюда же чеш. krňe 'черенок ножа, лезвие') — лит. kriaunà 'рукоятка' (Френкель LEW 296);

·        сербохорв. сту̏га 'полый ствол дерева для хранения зерна' — лит. stul̃gas 'округлый, овальный' (Френкель LEW 930);

·        сербохорв. пту̏ћ 'птенец', словен. ptič 'птица' (рус.-цслав. пътишть 'птенец, детеныш') — лит. putýtis 'цыпленок' (Траутман BSW 233);

·        сербохорв. вра̏нић, словен. vrânič — лит. varnytis 'вороненок' (Траутман BSW 343);

·        сербохорв. вỳчић, словен. vôlčič — лит. vilkýtis 'волчонок' (Траутман BSW 359).

 

Совершенно очевидно, что и этот список не может даже приблизительно претендовать на исчерпывающий перечень балто-славянских изолекс для сербско-хорватского, тем более что по-прежнему нет этимологического сло-

 

 

294

 

варя сербско-хорватского языка, который бы мог облегчить нашу задачу. Полная инвентаризация южнославянско-балтийских изолекс во всех возможных аспектах (болгарский, македонский, старославянский, сербско-хорватский, словенский) — первоочередная задача исследовательской работы над проблемой состава праславянского словаря. Эта работа должна вестись параллельно с внимательным выявлением всех прочих (спорадических), локальных балто-славянских изолекс.

 

Интересно, далее, отметить, что в украинском и белорусском материале мы находим соответствия, как правило, именно для локальных балто-славянских изолекс сербско-хорватского (и словенского), а не болгарского. Мы не располагаем пока, естественно, всеми данными, которые давали бы нам право на более категорические утверждения, но уже те наши примеры, которые упоминались в иной связи выше, кажутся достаточно красноречивыми. Ср.

 

·        сербохорв. брзд-ѝца — блр. бóрзды — лит. burzdùs;

·        сербохорв. кра̏пе (мн.), словен. krápavica — укр. коропáвиця, корóпа, блр. курáпа — лит. kárpa;

·        словен. menèc — укр. мнець, блр. мнец — лит. minìkas;

·        сербохорв. при̑д — блр. прид — лит. priȇdas;

·        словен. ogórič — блр. угóрыч — лит. ungurýtis;

·        сербохорв. чи̏т — блр. чы́ты — лит. kíetas.

 

Белорусские слова, приводимые здесь, даже если и считать их возможными балтийскими элементами, относятся явно к более древнему слою, чем новые (литовские и др.) заимствования из балтийских языков в белорусском словаре. Кроме того, весьма знаменательно совпадение этих слов с соответствующими южнославянскими. Возможно, мы имеем здесь результат хронологически близких совместных общений части праславянских диалектов с частью балтийских. Нам кажется, что отмеченные белорусско-украинские соответствия локальным балто-славянским изолексам сербско-хорватского имеют определенное научное значение и должны скорее поступить в научный оборот, в этимологические словари и исследования по диалектным отношениям в праславянском. Есть, по-видимому, много проблематических моментов, затрудняющих однозначную интерпретацию болгарско-балтийских соответствий в словаре в том смысле, в каком ее выдвигают ученые, акцентирующие эти соответствия. Почему, например, при наличии древних польско-(лехитско-)болгарских изоглосс (Бернштейн. Очерк... 72—73), польский язык, имея ряд собственных древних и новых лексических соприкосновений с балтийским, не обнаруживает параллелей к балтийским связям болгарского? Ничего похожего на белорусско-украинские соответствия балтийским изолексам сербско-хорватского мы здесь не имеем.

 

Наконец, можем ли мы, обращаясь к вопросу о пространственной проекции изучаемых нами лексических отношений, уверенно помещать праболгарские диалекты на севере славянской территории, по границе с бал-

 

 

295

 

тийскими, а прасербско-хорватские и прасловенские — на юге праславянской территории, в тылу у праболгарских? Ставя этот, может быть, все еще преждевременный вопрос, мы переходим к последней, внешней задаче своего доклада.

 

 

6. Возможные выводы о диалектном членении праславянского языка

 

Опираясь по возможности равномерно на внутренние и внешние изолексы, мы попытаемся представить себе древние диалектно-территориальные отношения в праславянском, в основном определяя их относительно одной и той же исходной точки — балто-славянских лексических связей (понимая последние в описанном выше смысле детализованно).

 

Использование лексических данных в вопросах классификации и диалектного членения языков все еще остается слабым местом языкознания, и причем не одного только славянского [20]. Однако нельзя не отметить, что опыты выявления характера древних языковых отношений, опирающиеся в значительной степени на лексику, уже предпринимались неоднократно на материале различных индоевропейских языковых территорий. Траутман специально широко использует данные словаря и их этимологизацию как показатели старых диалектных отношений внутри балтийского; он разбирает прусско-литовские, прусско-латышские лексические связи, элементы только прусские, родственные формам за пределами балтийского, — в германском, славянском и т. д. Исключительно прусских элементов словаря Траутман приводит, судя по списку, 36 [21]. Эта группа слов служит веским подтверждением обособленного положения древнепрусского сравнительно, например, с восточнобалтийскими языками. Этот опыт весьма поучителен и может быть использован в работе над проблемой состава праславянского словаря, праславянского диалектного членения. Много полезных аналогий такого рода можно найти в работах Френкеля и особенно Порцига, который использовал общность целых групп лексики как важный критерий определения диалектных отношений внутри индоевропейского [22].

 

Работа над славянской лексикой рождает уверенность, что общность определенного количества старых слов и словообразовательных особенностей

 

 

20. Ср. А. Zajączkowski. Leksyka języków tureckich // Sprawozdania z prac naukowych wydziału nauk społecznych PAN. Rok II. Zesz. 1. Warszawa, 1959. S. 60.

 

21. R. Trautmann. Die altpreussischen Sprachdenkmäler. 2. Teil. Göttingen, 1910. S. IX.

 

22. E. Fraenkel. Die baltischen Sprachen. Heidelberg, 1950; W. Porzig. Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets. Heidelberg, 1954. — Так, 32 италийско-германские лексические и словообразовательно-морфологические изоглоссы говорят, по мнению Порцига, о древнем соседстве этих диалектов (S. 116).

 

 

296

 

позволяет судить о древних отношениях самих диалектов. Более того, исследуя проблему состава праславянского словаря, нельзя не обращаться к вопросам диалектного членения с тем, чтобы снова возвращаться к исходной и основной для нас проблеме. Схематическая пространственная проекция диалектных отношений праславянского не является здесь нашей главной целью, но, заключая в себе некоторые объективные моменты, конкретизирует наши дальнейшие поиски в плане проблемы состава словаря, облегчает постановку новых вопросов.

 

Предлагаемая схема, естественно, многим обязана научной традиции, что мы с благодарностью признаем. Некоторые звенья размещены в ней более условно (впрочем вполне традиционно), будучи менее обеспечены новым материалом сравнительно с другими звеньями. Есть, однако, и отличия. За ориентир взят балтийский и локальные лексико-словообразовательные изоглоссы (изолексы), тянущиеся от него к отдельным частям славянского. Они вынудили нас принять более интимную близость сербско-хорватско-словенского и балтийского (рядом с болгарским и македонским). Упомянутый рубеж между лужицкими языками получил также графическое выражение, как и связи лужицких с сербско-хорватским, а также нижнелужицкого — с украинским и белорусским (последнее здесь отмечается как будто впервые).

 

 

Схема праславянского членения начала нашей эры

Схема праславянского членения начала нашей эры

 

 

Лексико-словообразовательные общности в отношениях с балтийским у сербско-хорватско-словенского и украинского / белорусского тоже повлияли на их расположение в схеме. Имело смысл также отразить старые лексико-словообразовательные различия между древним югом и севером восточно-славянских диалектов. Дальнейшие уточнения схематической пространственной проекции праславянского диалектного членения мы надеемся получить от продолжающейся систематической работы над составом праславян-

 

 

297

 

ского словаря, а также от изучения топонимических ареалов и их общностей (сербско-хорватско-украинской; словенско-восточнославянской и т. д.).

 

В заключение подчеркнем, что в предлагаемой пространственной схеме, как и во всей методике изучения состава праславянского словаря, основным критерием для нас был праславянский лексический диалектизм, древние локальные группы словообразовательно-лексических изоглосс (изолекс).

 

[Back]


   Любезно предоставлено Вадимом ('Nekto' на lingvoforum.net)