Исследования по древнерусской литературе

Д. С. Лихачев

II. Изучения

5. Социальные основы стиля «Моления» Даниила Заточника

(Публикуется по кн.: ТОДРЛ, М.; Л., 1954, т. 10, с. 106—119. (Приложение к статье в данном издании опущено. — Ред.).)

Как бы мы ни смотрели на происхождение отдельных редакций «Моления» Даниила Заточника, ясно одно: «Моление» не только читалось и переписывалось — оно постоянно перерабатывалось, дополнялось, из него делались выборки, [1] оно жило, творилось в течение ряда веков. При этом удивительно следующее: всякий из его соавторов умел попадать в стиль «Моления» и не расходиться с его идеологией. Вновь дописанное или переработанное почти не отличалось по своему характеру от основной части, точно стиль, в котором было написано «Моление», был хорошо знаком всем, кто так или иначе вмешивался в работу автора этого произведения. «Моление» ценилось и за свою идейную направленность, и за свой стиль. Во всех редакциях оно оставалось тем же самым, отличалось выработанностью, устойчивостью формы. При чтении «Моления» остается такое ощущение, точно оно написано в хорошо знакомой в Древней Руси манере, продолжает какую-то традицию, тесно связанную с русской жизнью. Безвестные соавторы и «редакторы» «Моления» отлично ощущали тот стиль, ту манеру, ту идейную направленность, в которых было оно написано, ценили их и стремились их не нарушить. Это дает нам право в общей характеристике «Моления» не различать особо отдельных редакций «Моления», рассматривать их как схожие по стилю. Детали происхождения отдельных редакций, их хронологическая приуроченность, отдельные различия будут в дальнейшем для нас не существенны. Не существенен будет для нас и вопрос о протографе «Моления» и об авторе этого протографа. В нашем дальнейшем изложении мы условно берем памятник в целом и условно говорим о его авторе (вернее, следовало бы говорить о его авторах).

Было сделано несколько попыток определить ту социальную среду, к которой принадлежал автор «Моления». Эти попытки приводили к внешне противоречивым результатам. Одни из исследователей считают его дворянином, [2] другие — дружинником князя, [3] третьи — холопом, [4] четвертые предполагают, что Даниил вообще не имел устойчивого социального положения. [5] И вместе с тем, несмотря на свою внешнюю противоречивость выводов о том, кем был автор «Моления» по социальному происхождению, одно

1. Из неучтенных в науке выборок из «Моления» укажем на выборки в рукописи ГПБ, Кирилло-Белозерское собр., № 27/1104, XVI в.

2. Б у д о в н и ц  И. У. Памятник ранней дворянской публицистики: («Моление» Даниила Заточника). — ТОДРЛ, М.; Л., 1951, т. 8, с. 138—157.

3. М и н д а л е в  П. Моление Даниила Заточника и связанные с ним памятники. Казань, 1914.

4. Г у д з и й  Н. К. К какой социальной среде принадлежал Даниил Заточник? — В кн.: Сборник статей к 40-летию ученой деятельности акад. А. С. Орлова. Л., 1934, с. 477—485.

5. Р о м а н о в  Б. А. Люди и нравы древней Руси. Л., 1947.

185

не представляет сомнений: автор «Моления» принадлежал не к господствующим классам общества, а к зависимым. Он называет себя «холопом». Называл ли он себя так в точном и узком значении этого слова, которое постоянно встречается в актовом материале Древней Руси, или в более общем и более неопределенном значении «слуга», «подданный», «зависимый человек», которое встречается по преимуществу в памятниках литературы, — все равно в этом слове автор «Моления» подчеркнул свое невысокое социальное положение. Называет себя автор «Моления» и «дворянином» («всякому дворянину имети честь и милость у князя» [6]), но и эта его самохарактеристика не должна пониматься слишком буквально. Положение «дворянина» для XII—XIII вв. было не выше положения любого представителя княжеской дворни. Многочисленные «редакторы» «Моления» постоянно подчеркивают только одно: зависимое, низкое положение Даниила, не уточняя этого положения никакими конкретными социальными определениями.

Однако к какой бы категории зависимых людей не принадлежал Даниил, одна черта выделяет его из всех: Даниил подчеркивает свою полную зависимость только от князя. Только в князе видит он возможный источник своего благополучия, только князя восхваляет, превозносит до небес. Это обстоятельство позволяет видеть в Данииле типичного княжеского «милостника», которых особенно много было во Владимиро-Суздальской земле и которые как раз вербовались из самых различных категорий зависимых людей. Княжеские «милостники» были и из холопов, и из крестьян, и из ремесленников, из разорившихся людей самых различных профессий. Это были люди часто пришлые, неустроенные в жизни, единственную свою надежду возлагавшие на князя, на его милость. Не случайно и самое слово «милость», и обращение к этой «милости» так часты в «Молении». В дальнейшем мы увидим, что определение автора «Моления» как княжеского «милостника» имеет и другие основания.

Даниил сравнивает князя с весной, украшающей землю цветами, [7] с рекой, напояющей людей и зверей. [8] Князь посылает тучу, грозу. Он так богат, что богатства его нельзя истощить, как чашею нельзя вычерпать море. [9] Щедрый князь — отец слугам, [10] он «заступник теплый», [11] он дает богатства и славу, как земля — плод, как дерево — «овощь». [12] К нему все приходят и «обретают от печали избавление». [13]

6. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам / Приготовил к печати Н. Н. Зарубин. М., 1932, с. 68.

7. Там же, с. 14.

8. Там же, с. 20.     9. Там же, с. 16.     10. Там же, с. 19.     11. Там же, с. 63.     12. Там же.     13. Там же.

186

В тоне этого панегирика только очень опытное ухо могло уловить элементы легкой иронии. Во всяком случае князь не был для Даниила Заточника ни фигурой священной, ни непогрешимой. Его отношение к князю определяется сравнениями из животного мира. Князь подобен орлу над птицами, осетру над рыбами, льву над зверями. [14]

Почему же князь для автора «Моления» все-таки положительная фигура? Князь может своей властью вызволить зависимого человека из нищеты, поднять его по лестнице социальных отношений, защитить от произвола богатых.

Князь вместе с тем защитник родины от внешних врагов, и не случайно «Моление» в одной из редакций заканчивается похвалой князю, соединенной с мольбой к богу о защите Руси от врагов: «Силу князю нашему укрепи; ленивые утверди; вложи ярость страшливым в сердце. Не дай же, господи, в полон земли нашей языком, незнающим бога, да не рекут иноплеменницы: „где есть бог их?”. Бог же нашь на небеси и на земли. Подай же им, господи, Самсонову силу, храбрость Александрову, Иосифово целомудрие, Соломоню мудрость, Давидову кротость, умножи люди своя во веки под державою твоею, да тя славит вся страна и всяко дыхание человече». [15]

Мы знаем, что в XII и XIII вв. княжеская власть пользовалась активной поддержкой зависимых слоев населения в ее борьбе с боярством. Так было в Галицко-Волынской земле и особенно во Владимиро-Суздальской.

Однако при всей демократичности идейных позиций автора «Моления» мы не стали бы называть их народными в той же мере, в какой мы называем народными идейные позиции автора «Слова о полку Игореве». Для этого позиции автора «Моления» были связаны со слишком узкими, временными и местными задачами. Понятие Родины оттеснено в его произведении на второй план. Его кругозор ограничен, и идеалы затемнены слишком личными интересами. Однако элементы народности несомненно присутствуют в «Молении»: в его идейном содержании, как это мы увидим ниже, в его художественной основе. Обе эти стороны слиты в «Молении» и представляют собой нерасторжимое единство. Но как в содержании «Моления» его народность выступает в некотором ограничении, так и в его художественной основе она также отчасти ограничена.

Если автор «Слова о полку Игореве» черпает свои художественные средства из народной лирики и народной исторической песни, то автор «Моления» гораздо больше связан с поэзией профессиональных скоморохов. Это и не случайно. Автор «Моления» «служит» у князя, он и связан, главным образом, с этим своим положением у князя. Его идеология ограничена как раз этим его

14. Там же, с. 66.

15. Там же, с. 72 (редакция XIII в., Чудовский список; ср. Ундольский список и редакцию XII в. — списки Кирилло-Белозерский и др.).

187

положением у князя. Он «зависимый» человек не только юридически и материально, но до известной степени и идейно. Очень может быть, что именно этим обусловлена стилистическая связь его произведения с искусством той группы скоморохов, которая также принадлежала к числу княжеских «милостников».

В дальнейшем мы обратим главное внимание на самую устойчивую сторону «Моления» в его различных редакциях — на его стиль. Отдельные высказывания автора «Моления» о своем положении слишком неожределенны для того, чтобы можно было с полной уверенностью решить, к какой категории зависимых людей он относился. Здесь много зависело от вставок, доработок и переделок, учесть которые за те почти пятьсот лет, которые отделяют время его создания от времени написания дошедших до нас списков, почти невозможно. Зато определенность стиля многое позволяет разгадать и в самой идейной сущности этого произведения. Ведь стиль и идейная сторона произведения теснейшим образом взаимосвязаны. Между тем стиль «Моления» почти не изучался. Изучались заимствования, параллели, источники осведомленности его автора, но не стиль. Удивительнейшим образом не обратили на себя должного внимания исследователей «Моления» юмор этого произведения, элементы пародийности, ирония. «Серьезность» исследователей доходила до того, что они называли заимствованиями из псалмов то, что явилось их пародированием, видели в иронии серьезнейшие интонации и т. д.

В дальнейшем главным аргументом в пользу нашего определения социальных воззрений автора «Моления» будет служить самый стиль «Моления».

*  *  *

«Моление» Даниила Заточника в своей образной системе больше, чем какое-либо другое произведение русской литературы XI— XIII вв., опирается на явления русского быта. Эти историко-бытовые черты в «Молении» впервые были суммированы Д. В. Айналовым в его работе «Очерки и заметки по истории древнерусского искусства».

Д. В. Айналов отмечает, что автор «Моления» «очень ясно упоминает два строя полков: „на ступ” и „яко ловца разсыпашася по земли”. Эти два приема военной тактики, т. е. сражение строем и врассыпную (конницы), хорошо известны из летописи, в которой встречается тот же термин „ступ”, „ступишася” и из „Слова о полку Игореве”: „разсушась стрелами по чистому полю”». [16]

«В древнейших редакциях сообщаются некоторые сведения о железе, олове, меди. Примечательны термины: варить олово, искушать огнем золото. „Олово гинет”, т. е. уменьшается в количестве от переплава, а железо нельзя варить.

16. ИОРЯС, 1908, т. 13, кн. 1, с. 353.

188

Из других бытовых терминов упомяну: „углы опали” для старого деревянного строения, термин важный в том отношении, что „на углы” ставились как терема, так и деревянные храмы. Затем „солило” (солонка), „тенета”, „невод”, „кляпца” (петля), „собольи одеяла”, „мягкия постели”, „паволочито возглавие” (т. е. шелковая длинная подушка для головы, известная по византийским и древнерусским живописным памятникам. — Примеч. Д. В. Айналова), „небо полстяное и звезды лутовяныя”, выражение важное для описания украшений древних хоромов и палат, заслуживающее специального исследования. Такое выражение, как „долотити камень” указывает на знакомство с техникой обделки камня (впоследствии «выдолото», инструмент «долото» здесь является в таком же значении, как и «сечиво»). Ему известны: „нога в лычнице” и „червлен сапог на боярском дворе”, „усерязь злат” — золотая серьга, „трость писца (книжника) скорописца”, по-видимому, в таком же значении, как и в Византии. С другой стороны, только у Даниила Заточника находим наиболее точное определение паволоки: „паволока, испещрена многими шелки, красно лице являет”. . . Слово „рай” он употребляет для обозначения фруктового сада вообще, а не библейского парадиза: „прекрасный рай многоплодовит” . . . Он еще знает языческого „рода” (и рожаницу?): „дети бегают рода, а господь пьяного человека”. . . Ему известны румяна и зеркала, употребляемые женщинами. Наряду с такими выхваченными из жизни чертами быта особенного внимания заслуживают указания на гадание по псалтыри и на гусли как на предмет очень знакомый Даниилу: „гусли бо строятся персты”». [17]

Замечательно, что все эти бытовые черты выхвачены автором «Моления» из жизни не для целей повествования (в этом случае летопись представила бы еще больше материалов из области русской жизни), а для построения сравнений, метафор, отдельных образов. Русский быт, при этом самый обыденный, проникает в поэтическую систему. В этом отношении «Моление» представляет собой для XII—XIII вв. явление из ряда вон выходящее. «Железо уваришь, а злы жены не научишь»; [18] «яко же бо олово гинеть часто разливаемо, тако и человек, приемля многия беды»; [19] «злато съкрушается огнем, а человек напастьми; пшеница бо много мучима чист хлеб являеть, а в печали обретаеть человек ум сврыпен»; [20] «яко же бо невод не удержит воды, точию едины рыбы, тако и ты, княже, не въздержи злата, ни сребра, но раздавай людем»; [21] «дивиа за буяном кони паствити, тако и за добрым князем воевати»; [22] «не сей бо на бразнах жита, ни мудрости на сердци безумныих»; [23]

17. Там же, с. 353—354.

18. Слово Даниила Заточника. . ., с. 31.

19. Там же, с. 12.     20. Там же, с. 13.     21. Там же, с. 16.     22. Там же, с. 18.     23. Там же, с. 23—24.

189

«не огонь творить ражежение железу, но надымание мешное; тако же и князь не сам впадает в вещь, но думцы вводять»; [24] «Да не буду аки мех утел, роня богатство в руци неимущим; да не уподоблюся жерновом, яко тии многи люди насыщают, а сами себе не могут насытитися жита»; [25] «убогий же человек, аки древо при пути растет: мнози бо подсекают его и на огнь мечют»; [26] «лутчи бо на необуздане коне ездити, нежели со злою женою жити»; [27] «не оперив стрелы, прямо не стрелити, ни леностию чести добыти»; [28] «лучше бы ми железо варити, нежели со злою женою быти»; [29] «ни работа в работах под женами повозничати». [30]

Откуда это обилие образов, взятых из различных трудовых профессий? Даниил говорит о литье железа, олова, золота, о выделке муки, ловле рыбы неводом, пастбе коней, сеянии жита, ковке железа, заготовке дров, стрельбе из лука, оперении стрел и повозничестве.

Очевидно, что это обилие образов, взятых из быта, из трудового быта народа, лежит в непосредственной связи с так остро и настойчиво декларированной Даниилом его принадлежностью к низшим слоям населения. Низкое положение Даниила на лестнице общественных отношений — это не только факт его личной жизни, оно определяет и его литературную позицию, самый стиль его произведения и его идеологию.

Даниил — не представитель того или иного определенного сословия, профессии. Он зависимый человек, представитель низших слоев общества. И это социальное положение его соответствует и его литературной позиции. Он вносит в литературу черты трудового быта, народной мудрости — «мирских притч»: «Не скот в скотах коза; ни зверь в зверях ожь; ни рыба в рыбах рак; ни потка в потках нетопырь; не мужь в мужах, иже ким своя жена владееть». [31]

Наряду с бытовым словарем, с простой разговорной речью в «Моление» Даниила властно вторгается и самый русский быт. И не случайно, что «Моление» всегда привлекало внимание исследователей, изучавших быт и социальные отношения XII— XIII вв. «Не имей собе двора близ царева двора и не дръжи села близ княжа села: тивун бо его, аки огнь трепетицею накладен, и рядовичи его, аки искры. Аще от огня устрежешися, но от искор не можеши устеречися и сождение порт», [32] — перед нами любопытная картина социальных отношений. «Доброму бо господину служа, дослужится слободы, а злу господину служа, до-

24. Там же, с. 25—26.

25. Там же, с. 34.     26. Там же, с. 41.     27. Там же, с. 46.     28. Там же, с. 68.     29. Там же, с. 69.

30. Там же.     31. Там же, с. 26.     32. Там же, с. 20—21.

190

служится большей работы», [33] «з добрым бо думцею думая, князь высока стола добудеть, а с лихим думцею думая, меншего лишен будеть». [34] Даниил как бы щеголяет своей грубостью, нарочитой сниженностью стиля, не стесняясь бытового словаря.

Не случайно в одной из редакций «Моление» называется: «Слово о мирских притчах и о бытейских вещах; подобно есть сему житье наше, и како ся в нем льстим». [35] Это были «простые» речи «простого» человека. Что-то было в них хорошо знакомое читателям и переписчикам, если можно было так легко входить в стиль этого произведения, дополняя его новыми вставками, почти не отличающимися от основного текста.

Прислушаемся к стилистической манере Даниила. Вот, например, самое начало произведения. Этим началом Даниил как бы зазывает к себе слушателей — именно слушателей, так как в его произведении отчетливо чувствуется непосредственное к ним обращение: «Въструбим, яко во златокованыя трубы, в разум ума своего и начнем бити в сребреныя арганы возвитие мудрости своеа. Въстани слава моя, въстани в псалтыри и в гуслях. Востану рано, исповем ти ся. Да разверзу в притчах гаданиа моя и провещаю в языцах славу мою. Сердце бо смысленаго укрепляется в телеси красотою и мудростию». [36]

Перед нами явная переделка псалмов 56 и 107, [37] но переделка, выполненная отнюдь не в молитвенных целях.

За этим метафорическим вступлением еще Д. В. Айналов отметил черты реальной действительности. Псалтырь слишком явно сбивается на скоморошьи гусли. Д. В. Айналов писал: «Трубы, органы, свирели навеяны в „Слове” Даниила княжескими играми и их потехами, участником которых он был, сам ставши славным игрецом на гуслях. Только таким пониманием приступа можно хорошо объяснить и следующую непосредственно за приступом фразу: „Востани слава моя в псалтыри и в гуслях”». [38]

Не об этих ли скоморошьих гуслях идет речь и в дальнейшем: «Гусли бо страяются персты, а тело основается жилами»; «гусли строятся персты, а град нашь твоею державою». [39]

Из всех упоминаемых профессий именно скоморошьей уделено в «Молении» наибольшее внимание. «Яко орел, ин, воспад на отояр (фар?), бегает чрез потрумие, отчаявся живота; а иный летает с церкви или с высокие палаты, паволочиты крилы имея; а ин наг течет во огнь, показающе крест сердец своих царем своим; а ин,

33. Там же, с. 19—20.

34. Там же, с. 26.     35. Там же, с. 39.

36. Ср. в псалме 56, стих. 9: «Востани славная моя, востани псалтири и гусли» или псалом 107, стихи 3—4: «Востани слава моя, востани псалтирю и гусли: возстану рано. Исповемся тебе в людех, господи, пою тебе во языцех».

37. Слово Даниила Заточника. . ., с. 4.

38. А й н а л о в  Д. В. Очерки и заметки по истории древнерусского искусства. — ИОРЯС, 1908, т. 13, кн. 1, с. 361.

39. Слово Даниила Заточника. . ., с. 19, 66.

191

прорезав лысты, обнажив кости голеней своих, кажет цареви своему, являет ему храбрость свою; а иный, (ск)очив, метает вся в море со брега высока со отцем своим; отче, накрив о фереви, ударяет по бедрам, глаголет сице: ту фенадрус! за честь и милость короля нашего отчаяхомся живота; а ин, привязав вервь ко кресту церковному, а другой конец к земным отнесет далече и с церкви по тому бегает долов, единою рукою за конец верви той держит, а в другой руце держаще мечь наг; а ин обвився мокрым полотном, борется с лютым зверем». [40]

В «Молении» обращают на себя внимание постоянные взывания к щедрости князя, мольбы о подаянии. Если Даниил — «заточник», то он не молит о свободе; если он — случайно попавший в опалу человек» то он не молит князя о восстановлении своего былого общественного положения. Единственное, о чем он молит князя с полной определенностью, — это о подаянии. И форма этой мольбы как бы вводит нас в обстановку пира: «И егда же веселишися многими брашны, а мене помяни, сух хлеб ядущи; или пиешы сладкое питие, а мене помяни, теплу воду пьющи». [41] Он просит милости, вернее, милостыни, у князя. «Но не възри на мя, господине, аки волк на ягня, но зри ни мя, аки мати на младенец. Возри на птица небесные, яко тии ни орять, ни сеють, но уповають на милость божию; тако и мы, господине, жадаем милости твоея». [42] Мы — это, очевидно, целая категория зависимых от князя людей. Это не один «заточник», якобы впавший в личную немилость. О немилости, собственно, и речи нет в «Молении». Даниил, напротив, подчеркивает щедрость князя, взывает к его щедрости: «Тем же вопию к тобе, одержим нищетою: помилуй мя, сыне великаго царя Владимера, да не восплачюся рыдая, аки Адам рая; пусти тучю на землю художества моего». [43]

«Господине мой! — взывает Даниил. — Не лиши хлеба нища мудра, ни вознесе до облак богата несмыслена». [44] Он просит не раздавать золото и серебро кому попало: «Псом бо и свиниам не надобе злато, ни сребро». [45] Он уверяет князя, что если бы не горькая нужда, он не стал бы просить его: «Аще бых украсти умел, то толко бых к тобе не скорбил». [46] На протяжений всего «Моления» Даниил просит князя только о  м а т е р и а л ь н о й  милости — о золоте, серебре, о подачке с княжеского стола. «Княже мой, господине! Избави мя от нищеты сея, яко серну от тенета, аки птенца от кляпци, яко утя от ногти носимого ястреба, яко овца от уст лвов»; [47] «Княже мой, господине! Вси напитаются от

40. Там же, с. 71.

41. Там же, с. 41.     42. Там же, с. 8.     43. Там же, с. 11.     44. Там же, с. 21.     45. Там же, с. 24.     46. Там же, с. 25.     47. Там же, с. 12.

192

обилия дому твоего, аки потоком пища твоея; токмо аз един жадаю милости твоея, аки елень источника водного». [48]

Из всех качеств князя больше всего привлекает Даниила щедрость. О ней-то постоянно и напоминает Даниил: «Князь щедр отець есть слугам многиим: мнози бо оставляють о(т)ца и матерь, к нему прибегають»; [49] «князь щедр, аки река, текуща без брегов сквози дубравы, напояюще не токмо человеки, но и звери». [50]

Даниил восхваляет богатства князя: «Княже мой, господине! Яко же море не наполнится, многи реки приемля, тако и дом твой не наполнится множеством богатьства, приемля, зане руце твои, яко облак силен, взимая от моря воды, — от богатьства дому твоего,  т р у с я  в  р у ц е  н е и м у щ и х.  Т е м  и а з  в ж а д а х  м и л о с е р д и я  т в о е г о» (здесь и далее разрядка наша. — Д. Л.). [51]

Даниил объясняет, что он явился к князю, рассчитывая на его щедрость: «Но видих, господине, твое добросердие к собе и притекох к обычной твоей любви». [52] Даниил, следовательно, пользуется «обычной» любовью князя и находится при его дворе, а не пишет ему издалека.

По контрасту с богатством князя Даниил всячески подчеркивает свою нищету: «и покры мя нищета, аки Чермное море фараона»; [53] Даниил, «аки трава блещена, растяще на застении, на нюже ни солнце сиаеть, ни дождь идет», он «всяким обидим», [54] он «одеянием оскуден есмь», [55] для него «лепше смерть, ниже продолжен живот в нищети». [56] Даниил размышляет о том, как бы ему избыть нищеты. Эти размышления нарочито нелепы: жениться на «злообразной», но богатой жене, украсть и т. д. Чем нелепее его проекты, тем безвыходнее кажется его положение.

Приглядевшись ближе к положению Даниила, взывающего к щедрости князя, мы заметим любопытные черточки в самой стилистической форме его просьб. Даниил не один; он сравнивает себя и своих товарищей с птицами небесными, которые «не орют, не сеют»: «И воззри на птица небесныя, — обращается Даниил к князю, — яко тии ни орют, ни сеют, но уповают на милость божию; тако и у тебя, господине, желают милости твоей». [57] Даниил скитается, и где бы он ни находился — всюду ему плохо: «Кому Боголюбове, а мне горе лютое; кому Бело-озеро, а мне черней смолы; кому Лаче-озеро, а мне на нем седя плачь горький; и кому ти есть Новъ-

48. Там же, с. 54.

49. Там же, с. 19.     50. Там же, с. 20.     51. Там же, с. 64.     52. Там же, с. 6.     53. Там же.

54. Там же, с. 7.     55. Там же, с. 22.     56. Там же, с. 10.     57. Там же, с. 39.

193

город, а мне и углы опадали; зане не процвите часть моя». [58] Даниил хвалит щедрость князя по отношению к пришельцам из других стран, и в этом опять-таки нельзя не усмотреть личного момента: «Восплачет, рече, ряп, созовет птенца, их же роди и их же не роди; тако и ты, княже, многи слуги совокупи, не токмо своя домочадца, но и от инех стран совокупи, притекающая к тебе, ведуще твою обычную милость». [59] Князь, следовательно, собирает не только слуг своих домочадцев, но и слуг из других стран и на них распространяет свою «обычную милость». В случае получения милости от князя Даниил обещает: «Да возвеселюся о царе своем, яко обретая корысть многу злата, воспою, яко напоен вина, возвеселюся, яко исполин тещи путь». [60]

В другом месте своего «Моления» Даниил требует платы за свои «слова», за свое «глаголение», за свой «ум», который считает богатством. Описав различных слуг, увеселяющих королей и салтанов, Даниил говорит: «Ту бо остану глаголати, да не во мнозе глаголании разношу ум свой и буду, яко мех утл, труся богатьства, а в  р у ц е  н е  и м е х,  уподоблюся жернам, иже люди насыщают, а  в  с е б е  н е  м о г у т  н а п о л н и т и  ж и т а». [61] Следовательно, князь своей щедростью должен оплатить его «многоглаголение», его «разнесение ума» — очевидно остроты, советы, «мудрость». Далее Даниил сравнивает себя с птицей «частящей песнями». Близко познакомивщийся при дворе князя с его скоморохами, Даниил как бы ставит себя в положение тех, кто получал «милости» за увеселения князя, и, находясь в таком же положении, вводит в свой стиль элементы типично скоморошьих шуток: «дуть в утлу кадь», «гоняться после шершня с метлою о крохи», «скакать со столпа по горохове зерно», «ездить верхом на свинье» и т. д.

Балагурство Даниила особенно ярко проявляется там, где он рисует один из путей, которым ему придется пойти, если князь не избавит его от нищеты. Этот выход из нищеты — женитьба на богатой, но «злообразной» жене. Тут все пущено в ход Даниилом, чтобы поярче нарисовать свое семейное «счастье» и тем посмешить и разжалобить князя. «Жена бо злообразна подобна перечесу: сюда свербит, сюда болит». Она «кривозорока, подобна черту, ртаста, челюстаста, злоязычна». [62] В довершение всего Даниил представляет ее в наиболее смешном для нее положении: любующейся на себя в зеркало. «Видех жену злообразну, приничюще к зерцалу и мажущися румянцем, и рех ей: „Не зри в зерцало, видевше бо нелепоту лица своего, зане болшую печаль приимеши”». [63] Другая, не менее комическая сценка рисуется Даниилом с этой же безобразной женой. Она объясняется в любви

58. Там же, с. 8.

59. Там же, с. 66—67.     60. Там же, с. 63.     61. Там же, с. 72.     62. Там же, с. 69.