Восточный Туркестан и Средняя Азия в системе культур Древнего и Средневекового Востока

Б. Литвинский, ред.

 

Б. Архитектура. Искусство

 

5. САРАПИС НА МОНЕТАХ ХУВИШКИ

 

Т. А. Шеркова

 

 

Изображения греко-эллинистических и римских божеств на реверсе некоторых типов кушанских монет уже неоднократно становились предметом изучения (см., например: [1; 10; 11; 12; 13; 21; 31; 33; 34; 37; 38; 39]). Этот вопрос рассматривался как с точки зрения генезиса кушанского монетного чекана, так и в связи с изысканиями в области кушанского пантеона.

 

Безусловно, немаловажен фактор наследования кушанами греко-эллинистических традиций в искусстве и культуре от Греко-Бактрийского государства, где образы богов средиземноморского региона нашли яркое отражение, в том числе в монетном чекане. В дальнейшем и сами кушанские правители стремились поддерживать торговые и культурные отношения с Римом и его восточными провинциями, и эти контакты наложили определенный отпечаток на многие стороны жизни кушанского общества и в известной степени — на религиозно-идеологическую. В этом аспекте ценную информацию дают изображения на реверсе кушанских монет, особенно Канишки I и Хувишки, где наиболее широко представлены греко-эллинистические и римские божества. Однако следует ли из этого, что их культ имел место в Кушанском царстве, или же речь может идти лишь о заимствовании иконографии? Наиболее плодотворным и методологически верным представляется рассмотрение и решение этого вопроса применительно к каждому конкретному случаю, к каждому божеству иноземного происхождения, запечатленному на монетах. В данной статье будут проанализированы материалы, связанные с образом греко-египетского божества Сараписа, который известен на немногочисленных монетах Хувишки [1].

 

По мнению исследователей, появление этого божества на кушанских монетах было обусловлено торговыми контактами с Римской империей, расцвет которых приходится на время правления Канишки и Хувишки. В этой торговле важнейшая роль принадлежала купцам из Александрии Египетской, символом и патроном которой считался Сарапис. По вопросу о существовании культа Сараписа в Кушанском царстве мнения ученых разделились: одни склоняются к положительному ответу [19, с. 252; 33 с. 205; 39, с. 299], другие, напротив, отвергают такую возможность [5, с. 120; 9, с. 174].

 

При ответе на вопрос о культе иноземного божества, фигурирующего на монетах, следует учитывать тот факт, что монета служит для прокламации законности власти правителя (в ее идеологическом аспекте) и включение такого божества в монетный пантеон может означать не только знакомство с тем или иным регионом или государством, откуда он происходит, но и более глубокие процессы, возникающие в

 

 

1. Согласно Р. Гёблю, монеты с изображением Сараписа входят в позднюю группу чекана Хувишки [19, с. 194], однако предложенное им хронологическое членение монетного чекана этого правителя не является общепризнанным [4, 74; 33, с. 63—64].

 

72

 

 

результате достаточно длительных и широких контактов, как, например, ассимилирование образа иноземного божества, слияние его с местными, функционально ему близкими, и т. д.

 

Достаточно веским, на наш взгляд, аргументом в пользу такого предположения можно считать то обстоятельство, что изображения греко-эллинистических божеств, представленных на кушанских монетах, сопровождаются легендами, выполненными местным бактрийским письмом, раскрывающими имя бога, что усложняет механизм заимствования, не позволяя ограничиваться лишь констатацией копирования иконография. Кроме того, эти западные божества — Геракл, Гелиос и Гефест — обнаруживают не только иконографические, но и функциональные параллели среди иранских и индийских богов кушанского монетного пантеона — Шиву, Митру и Атшо [2] [33, табл, IV/73, V/92; VIII/156, 11/31, V/90, VI—VII/115—131, V/91, V/85, II/90]. Представления, связанные с обожествлением солнца, огня и их антропоморфной персонификацией, равно как и культ бога-воителя, были распространены и в греко-римском мире, и в кушанском обществе, что, должно быть, послужило базой для отождествления функционально сходных божеств и включения западных параллелей в кушанский монетный пантеон. Исходя из этого можно предположить, что и Сарапис, чье изображение на кушанских монетах сопровождается бактрийской легендой, мог отождествляться с каким-либо местным божеством (или божествами).

 

Культ Сараписа возник в качестве династического в птолемеевском Египте при основателе династии Птолемеев Сотере [3], и, как показали исследования последних лет [17; 25; 26; 36], прообразом нового божества послужил египетский Осирис. Синкретическая природа Сараписа сказалась в том, что к образу этого древнеегипетского бога, по наблюдениям П. М. Фрезера, были добавлены и чисто эллинистические черты (как иконографические, так и теологические), таким образом, Сарапис— «греческая интерпретация старого мемфисского бога» [4] [16, с. 24; 17, с. 252]. Хтонический аспект Сараписа (бог плодородия, подземного мира, царь мира мертвых) послужил почвой для его отождествления с Дионисом, Аидом и Плутоном. В римское время доминировал солярный аспект Сараписа, он ассоциировался с Гелиосом, а затем приравнивался к Зевсу и сливался с ним. Во II—III вв. часто появляются надписи, включающие сакральные формулы, в которых Сарапис именуется как «Зевс Гелиос великий Сарапис» [36, с. 79]. Как божество высшего порядка Сарапис отождествлялся также с египетским Аммоном [5].

 

Таким образом, в результате спекуляций египетского и греческого жречества был создан новый верховный бог, культ которого должен был обосновывать концепцию божественного происхождения династии Птолемеев, а затем и римских императоров. Сарапис почитался как

 

 

2. Дж. Розенфильд устанавливает параллелизм между иранским лунарным божеством Мао и божеством, которое известно на монетах Канишки и сопровождается легендой SALENE, причисляемым автором к сонму эллинистическо-римских божеств [33, с. 81, 98].

 

3. В письменных источниках сведения о Сараписе появляются не раньше римского времени (Тас. IV, 83—84: Plut. De Is. et Os. 28). Анализ источников см. [8, с. 243—253]. Существование культа Сараписа при первом Птолемее подтверждают эпиграфические материалы из Александрии [16, с. 41—42].

 

4. На идентификацию Осириса и Сараписа указывают эпиграфические памятники из Александрии птолемеевского времени [17, vol. 250; vol. 2, примеч. 471]. В римское время на многих погребальных памятниках Абидоса (резиденция Осириса) имя его заменено на имя Сараписа [36, с. 37—39].

 

5. Слияние в одном персонаже нескольких божеств иллюстрируют изображения на бронзовых монетах чекана Антонина Пия (александрийский чекан). На реверсе передана голова Сараписа, увенчанная калафом и лучистым венцом Гелиоса с рогами Аммона-Юпитера; рядом изображен трезубец Нептуна, обвитый змеей Асклепия [14,. с. 598; 32, с. 52, табл. XV/744, 1102]

 

73

 

 

патрон Александрии, бог-оракул, врачеватель (отождествление с Асклепием), защитник мореплавателей, т. е. в целом как бог-спаситель, что характерно для религиозной мысли времени эллинизма. Первоначальный расцвет культа Сараписа приходится на III в. до н. э. Постепенно убывая в течение II—I вв. до н. э. в самом Египте, он сохранялся в греческих центрах, таких, как Афины, Делос и Родос. Вторая волна приходится уже на римское время, однако не раньше правления Траяна, достигнув наивысшего расцвета при Адриане и Антонине Пие.

 

Иконографические варианты Сараписа хорошо прослеживаются при анализе мелкой пластики (светильники, статуэтки), гемм, монет и монументальных статуарных изображений, относящихся к римскому времени. Большинство из них передает сидящего на троне бога в тунике и хитоне, в калафе — головном уборе в виде высокого цилиндра, украшенном виноградной лозой. Волосы убраны в прическу, обрамляющую лицо тяжелыми локонами, разобранными, как и борода, на три-пять прядей. Левая рука — с копьем или скипетром, правая протянута к трехголовому Церберу, сидящему у подножия трона, слева. Прототипом таких изображений считается колоссальная статуя Сараписа, выставленная перед входом в александрийский Сарапеум, как о том сообщает Плутарх (De Is. et Os. 28). Другой вариант представляет стоящего Сараписа в том же головном уборе, в гиматии и хитоне, с корнукополой в левой руке и патерой—в правой. Такие изображения воспроизводят статую бога из мемфисского Сарапеума [36, с. 14—19, с разбором источников].

 

Оба иконографических решения нашли свое отражение в монетном чекане Александрии римского времени [6]. Они реализовались уже на монетах Веспасиана (69—79), а затем Домициана (81—96), хотя следует отметить, что бог предстает здесь в синкретической форме: Зевс Сарапис и Гелиос Сарапис [33, табл. XIII/613, XV/284]. Изображения собственно Сараписа появляются и количественно преобладают в чекане 126—127 гг. Адриана (117—138), Антонина Пия (138—161) и Марка Аврелия (161—180). В целом александрийский чекан сохраняет образ Сараписа, однако уже представленного на значительно меньшем количестве типов монет, вплоть до времени правления Диоклетиана, т. е. до начала IV в. н. э.

 

Из александрийского чекана образ Сараписа проникает и становится популярным в чекане городов Малой Азии в период между правлением Адриана и Галлиена (253—268) [29, с. 171—176]. В римском монетном чекане становится известным тип монет с Сараписом, коронующим императора (и только этот тип), начиная с правления Коммода (176—192) [35, с. 49].

 

Оба иконографических варианта изображений Сараписа известны на нескольких экземплярах монет Хувишки [18, с. 149, № 109, табл. XXVIII/21; 19, с. 193, 197, 252, табл. 5/109, в/145; 33, табл. 111/57, IX/186, 187]. В одном случае Сарапис сидит на троне, строго фронтально. Ножки трона переданы в виде лап хищника; по четырем сторонам установлены шесты, увенчанные шаровидными навершиями (подставки балдахина?). В левой, согнутой в локте и поднятой руке бог держит посох (или скипетр), в правой, также согнутой и отведенной в сторону тамги руке он сжимает венок (или диадему). Тяжелые локоны обрамляют голову, вокруг которой изображен нимб. На голове — калаф. Сарапис одет в длинные складчатые одежды. Другой вариант

 

 

6. В александрийском чекане Сарапис впервые появляется на монетах Птолемея IV Филопатора (222—205 гг. до н. э.). Это профильное изображение голов Сараписа и Исиды. Позднее, уже в римское время, появляются и сосуществуют два варианта, воспроизводящие александрийское и мемфисское статуарные изображения (помимо изображения головы или бюста божества, не связанных со статуарными прототипами) нередко с дополнительными персонажами (с богами или императорами), на триере, под сеиью храма и т. д. (рис. 1,3).

 

74

 

 

представлен фигурой сидящего бога, с небольшим разворотом влево. На голове — диадема (и калаф?). На Сараиисе длинный плащ с поперечными дуговидными складками. Левой рукой, согнутой в локте, он держит посох или скипетр; согнутая правая рука с вытянутым пальцем простерта над изображением тамги. Оба варианта сопровождаются бактрийской легендой — SARAPO.

 

Р. Гёбль отмечал, что изображения Сараписа на монетах Хувишки отличаются от представленных на александрийских монетах, особенно вариант с сидящим на троне богом, ибо фронтальность его позы не имеет параллелей в александрийском чекане. Наличие венка в руке Сараписа сближает его с иранскими божествами Михр и Мах, которым присущ этот атрибут. Автор полагает, что прототипом Сараписа на кушанских монетах могли послужить не изображения на александрийских монетах, а собственно статуарные воплощения, известные в Александрии и оттуда попадавшие в Кушанское царство. Он даже высказал догадку, что существовало некое святилище, где были выставлены статуи всех богов, находившихся в поле зрения кушан [7]. Такие скульптурные изображения могли оказывать влияние на монетную иконографию [20, с. 84—85]. В другой своей работе Р. Гёбль пишет, что прототипами изображений Сараписа на кушанских монетах становились отдельные рисунки или гравированные образцы из альбомов, попадавших в Бактрию и Индию. При этом могло получиться, что кушанский чекан использовал не реализованные в александрийском чекане парадигмы. В целом, по мнению исследователя, чекан Хувишки должен был следовать прототипам Антонина Пия (в хронологическом аспекте он предлагает точку зрения, согласно которой время правления Хувишки совпадало с последними годами правления этого римского императора) [22, с. 104—106].

 

Таким образом, в поисках возможных прототипов Р. Гёбль исходит из допущения (точнее, из посылки), что в Египте существовали такие статуарные изображения Сараписа, которые отличались от известных канонических статуй, а именно александрийской и мемфисской, послуживших прототипами для реализации образа Сараписа на александрийских монетах. Отсюда вытекает и предложенное им альтернативное решение вопроса об альбомных прототипах, не нашедших воплощения в александрийском чекане. Такой вывод противоречит фактической стороне дела. Как уже говорилось, все известные изображения Сараписа воспроизводят только два варианта, уходящие своими истоками к двум колоссальным статуям. Достаточно сослаться на каталог, изданный Катер-Сиббел и целиком посвященный изображениям Сараписа, происходящим не только из Египта, но и с других территорий, включая Средиземноморье и Западную Европу [26]. Все объекты воспроизводят александрийский и мемфисский варианты. Та же картина вырисовывается и при анализе отдельных находок, относящихся к римскому времени, ставших предметом многочисленных публикаций. То же самое относится и к монетным изображениям. В этой связи следует привести высказывание А. Н. Зографа о влиянии монументального искусства на монетную глиптику применительно к римскому времени. Он писал, что на реверсе монет императорского времени запечатлено не просто божество, как его себе представлял художник или резчик, а статуя, установленная в определенном городе. Констатируя этот факт, автор опирается на следующие признаки: изображение фигуры «под сенью храма или часовенки, помещение ее на базе или пьедестале, приведение ее в связи с каким-либо архитектурным элементом, как, например, столбик

 

 

7. Очевидно, эта гипотеза автора возникла под влиянием замечания Филострата о том, что во время своего паломничества в Индию Аполлоний Тиаиский вместе с индийскими мудрецами обнаружил алтари, которые посвящались греко-эллинистическим богам, и что в Индии находились статуи египетских богов (Phil. II, XLIII; III, XIV).

 

75

 

 

Рис. 1. Монеты с изображением Сараписа:

1, 2 — монеты Хувишки; 3—6 — александрийский чекан

 

или колонна, наконец, воспроизведение ее в каком-либо характерном, но невыгодном для художественного раскрытия образа ракурсе. Но и при отсутствии этих признаков... в типах монет императорского времени, в противовес монетам классической эпохи, мы имеем основание рассматривать фигуры богов или героев как точные воспроизведения находившихся в данном городе статуй» (разрядка наша. — Т. Ш.) [7, с. 76]. Все это как нельзя лучше иллюстрирует материал, связанный и с образом Сараписа, запечатленным на александрийских монетах (рис. 1, 4—6) [32, № 1432, 872, 1207], а затем на греческих и римских. Таким образом, в какой бы опредмеченной форме ни «экспортировался» образ Сараписа, будь то статуя, монетный рисунок или сами монеты, он непременно восходит к известным прототипам [8].

 

Вместе с тем при воспроизведении божества в инокультурной среде, в данном случае на кушанских монетах, могли проявиться в той или иной мере элементы местного искусства, а этим, очевидно, вызвано различие между ними и западными образцами. Попытаемся выявить эти различия, начав с иконографического варианта сидящего Сараписа (рис. 1, 1).

 

В первую очередь необходимо отметить наличие нимба вокруг головы, что вообще характерно для изображений божеств на кушанских монетах [33, с. 197—198]. Кроме того, более условно, чем на александрийских экземплярах, переданы пряди волос в прическе: они оттиснуты в виде цепочки из кружочков [9]. Отличается от прототипов и моделировка

 

 

8. Можно сослаться на терракотовую статуэтку Сараписа из Хотана в Восточном Туркестане, где божество изображено сидящим на троне. Это воплощение чрезвычайно близко по манере исполнения не только фаюмским терракотам [30, с. 228, фиг. 1], но и всему кругу известных изделий мелкой пластики, статуарных и монетных изображении, хотя и было предположительно изготовлено местными  мастерами.

 

9. Аналогичным образом решена прическа Шивы на монетах Васудевы [33. табл. XI).

 

76

 

 

одежды: на александрийских монетах Сарапис представлен либо обнаженным до пояса, слегка прикрытым хитоном, либо целиком задрапированным в широкий, складчатый хитон; в кушанском же исполнении на Сараписе плащ, скрепленный на груди двумя бляшками, и широкие штаны. Ноги, покоящиеся на скамеечке, изображены так, что колени и носки развернуты наружу — позиция, характерная для кушанских изображений. Вместе с тем имеются и определенные черты сходства с александрийскими воплощениями. Фронтальность фигуры, являющаяся, по Р. Гёблю, основным отступлением от александрийских изображений, фиксируется, однако, среди последних [17, фиг. III/д], хотя для них, в самом деле, более характерна передача фигуры с разворотом влево. Идентичны атрибуты (наличие калафа на голове и посоха в левой руке) и положение рук: левая приподнята, правая простерта на александрийских — над изображением Цербера, на кушанских—над тамгой или сжимает венок. Еще большую близость александрийским прототипам демонстрируют кушанские монеты с изображением стоящего Сараписа (особенно [32, табл. XV/284]), однако и здесь в трактовке образа с легкостью выявляются те же кушанские черты (рис. 1, 2).

 

Итак, оба иконографических варианта Сараписа на монетах Хувишки, безусловно, следуют каноническим вариантам этого божества, получившим столь широкое распространение на александрийских монетах. Вместе с тем детализация образа носит отпечаток местного, кушанского стиля, и такая, выполненная в местных традициях интерпретация изобразительного мотива, очевидно, отражает усвоение и содержание этого образа. Объяснить механизм этого усвоения позволяет, вероятно, известный параллелизм греко-римских богов, представленных на некоторых монетах Канишки и Хувишки, с определенными божествами иранского и индийского пантеона, также изображавшимися на монетах этих правителей (см. выше); есть основания предполагать возможные параллели такого рода и для Сараписа.

 

Оба типа монет Хувишки с изображением Сараписа характерны для монетной иконографии этого царя и его предшественника — Канишки. Именно таким вариантом, чаще представляющим бога стоящим, следовали чеканщики при воплощении кушанского пантеона на реверсе некоторых типов монет. Различия ограничиваются легендами и атрибутами. Например, варианту со стоящим Сараписом соответствует иконография иранских божеств: Фарро, Митры и Мао [33, табл. IX/173, VI1/122, V/101 ], греческого Гелиоса [33, табл. V/90, 11/31 ], божества, которое некоторые исследователи отождествляют с египетским Гором (легенда OXSHO и OROE) [33, с. 101, табл. 111/54, Х/202, 203] [10]. Вариант с сидящим Сараписом сопоставим с изображениями Манаобаго и Ардохшо [33, табл. V/83, 93—99]. Иконографическое сходство этих мотивов с образом Сараписа на кушанских монетах дополняется и идентичностью некоторых атрибутов, например посоха, венца с лентами. Как и стоящий Сарапис, Мао, Митра и Гелиос опираются на посох левой рукой, чуть согнутой и прижатой к телу. При этом правая рука с одним или двумя вытянутыми пальцами простерта над тамгой в магическом жесте, который, по мнению X. Лоранжа, выражает концепцию бога-спасителя [27, с. 151—154]. И сидящий Сарапис, и стоящие Митра, Мао, а также редко встречающиеся на кушанских монетах Атшо и Гефест и сидящие Манаобаго и Ардохшо держат в правой руке диадему или венец с лентами, которые иногда появляются на голове у самого божества и царя, изображенного на аверсе монеты. И посох (или скипетр) и венец (или диадема) являются для многих культурных традиций символами власти. Так, на некоторых монетах Нерона александрийского чекана Сарапис держит в правой отведенной руке лавровые

 

 

10. По мнению Е. В. Зеймэля, подобная идентификация несостоятельна [6, с. 57].

 

77

 

 

ветви [32, с. 19]. На реверсе монет Траяна (110—111)и Адриана (132—133) того же чекана божество коронует императора, протягивая ему венок правой рукой [35, табл. 1Х/4]. Здесь Сарапис дарует императору власть и победу. На кушанских монетах божества с венцом в правой руке держат при этом в левой скипетр или корнукополу — символы высшей власти и изобилия, которые они предназначают царю.

 

Анализируя иконографию реверсов кушанских монет, Дж. Розенфилд отметил, что ее стандартизация, охватывающая образы божеств, восходящих к разным традициям, является характерной чертой кушанского чекана и вызвана религиозным синкретизмом, присущим римскому миру и другим предшествующим и последующим государственным образованиям, в том числе и Кушанскому царству, что, по его мнению, было обусловлено развитыми многосторонними контактами между различными народами, обладавшими своими идеологическими и религиозными представлениями [33, с. 73, 88]. Говоря о значении этих изображений, он выдвинул гипотезу, что большинство божеств, представленных на кушанских монетах, выражает идею поддержки монархии и символизирует изобилие, процветание и военную мощь царствующего дома, власть которого санкционирована богами [33, с. 70—73]. Достаточно веским аргументом в пользу такого предположения является характер приданных богам атрибутов, служивших инсигниями верховной власти и символами плодородия. В ряде случаев статус верховного божества подчеркнут наличием трона, маркирующего центр вселенной и помещенного в центре поля реверса. На кушанских монетах, как говорилось, на нем восседает Ардохшо, Манаобаго или Сарапис. Божества изображались строго в фас (лишь у Манаобаго голова повернута вправо), с венцом или диадемой в руке. Трон Сараписа и Манаобаго покоится на ножках в виде лап кошачьего хищника. На сходство иконографии этих богов обратил внимание Дж. Розенфилд, отметив при этом, что, очевидно, они воплощают концепцию инвеституры [33, с. 98]. В отличие от Сараписа Манаобаго изображался с четырьмя руками, что сближает его с Шивой (бактрийская легенда OESHO), культ которого хорошо прослеживается в Бактрии и Гандхаре еще до прихода кушан [33, с. 93, со ссылками на литературу]. Образ Шивы очень популярен на кушанских монетах, при этом он часто предстает с атрибутами Геракла: львиной шкурой, палицей, плодом, что свидетельствует о слиянии образов этих персонажей на почве представлений о боге-воителе, избавителе, созидателе, защитнике [9, с. 195; 2, с. 40].

 

В этой связи обратимся к одному статуарному изображению, происходящему из Беграма. Это бронзовая статуэтка, передающая синкретическое божество Геракла Сараписа в полный рост, с обнаженным мускулистым телом, слегка выдвинутой вперед правой ногой, в калафе, с палицей, на которую он опирается, в правой руке и яблоком — в левой [24, с. 147, фиг. 323, 325]. Изображение это уникально, однако связь Сараписа с богами-воителями можно проследить и на других материалах, в частности на александрийских монетах римского времени [32, табл. XV/1108, 1109, 1299, 2211]. П. М. Фрезер упоминает рельеф, на котором изображены Сарапис, Афина и Геракл, что, по его мнению, свидетельствует о формировании представлений о функциональной близости этих богов уже с III в. до н. э. [17, vol. 1, с. 208]. Такие представления как будто не противоречат природе Сараписа как бога-спасителя, отождествленного со вселенскими богами (Аммоном, Зевсом), функции которых связаны с идеей поддержания космического порядка, борьбы с хтоническими существами, с которыми они вступают в схватку и остаются победителями. Таким образом, беграмская статуэтка передает образ бога-победителя Геракла-Сараписа, и в этом аспекте Сарапис сопоставим с Шивой. Однако оба божества принадлежат к сонму верховных богов и выступают в разных функциях, например как божества водной стихии. В ряду черт, сближающих обоих богов, можно

 

78

 

 

упомянуть их связь с быком (Сараписа с Аписом, Шивы с Нандином) как их воплощением; с фаллическим культом (созидательное начало). Божественное могущество, отмечал Дж. Розенфилд, символизировано у Шивы наличием нескольких голов и рук [33, с. 80], и, хотя в кушанском монетном чекане между Сараписом и Шивой нет иконографической близости, как это наблюдается между Манаобаго (многоруким) и Сараписом на троне, все же можно предположить, что все три божества обязаны своим появлением на монетах представлениям о богах— покровителях царствующей династии, конкретнее — царствующему правителю. И Сарапис сопоставим с этими богами именно в таком значении. Иконография этого божества и приданные ему символы инвеституры указывают на более широкий круг отождествлений, однако не меняют значения его образа на кушанских монетах. Сарапис здесь выступает как династическое божество, санкционирующее власть царю, процветание, военное могущество.

 

Проникновение культа Сараписа в Кушанское царство связано с римской восточной торговлей, в которой ведущая роль принадлежала александрийским купцам. По мнению П. М. Фрезера, распространение культа этого божества в греко-римском мире и за его пределами является результатом деятельности купцов и переселенцев [11] [16, с. 23], найденные предметы с изображением Сараписа в столь отдаленных от Средиземноморья местах, как Кушанское царство, характеризуют и фиксируют протяженность торговой трассы, конечно, вкупе со всем материалом, свидетельствующим о культурных и торговых связях с римским миром.

 

В заключение можно высказать следующее предположение. Сарапис проникает в кушанский пантеон вместе с другими греко-эллинистическими и римскими богами, сливаясь с местными, иранскими и индийскими, божествами на почве представлений о династическом боге-покровителе. Расширяя пантеон за счет иноземных богов, кушанские правители, по-видимому, преследовали политические цели — пропагандировать в многоэтнической державе идею незыблемости и силы правящей династии, о чем в первую очередь свидетельствует нумизматический материал.

 

 

11. Существует гипотеза, что на восточной периферии Селевкидского царства, в Сузах, в правление Антиоха I и Стратоники (281—261 вв. до н. э.) возник культовый центр Сараписа, о чем свидетельствует греческая надпись. Он являлся культовым центром переселенцев и путешественников из Египта. К их числу, по мнению исследователей, принадлежал и некий купец из Самарин, близ Фаюма, следовавший сухопутным путем в Индию, которому принадлежит могила с каменной плитой, имеющей надпись по-гречески. Она была найдена неподалеку от Суз, около Керманшаха, и датируется III—II вв. до н. э. [16, с. 23; 31—32; 40, с. 271—298]. Свидетельством наличия адептов культа Сараписа в Бактрии, по мнению Ф. Грене, является инталия из нефрита или жадеита, происходящая из Дильберджина, с изображением Сараписа, которую автор датирует III—II вв. до н. э. [23, с. 155—157].

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


 

1. Гафуров Б. Г. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М., 1972.

 

2. Зеймаль Е. В. Шива на монетах Великих Кушан. — Тезисы докладов научной сессии, посвященной итогам работы Государственного Эрмитажа за 1962 год. Л., 1963.

 

3. Зеймаль Е. В. Кушанское царство по нумизматическим данным. Автореф. канд. дис. Л., 1965.

 

4. Зеймаль Е. В. Монеты Великих Кушан в Государственном Эрмитаже. — ТГЭ. 1967, т. 9 (Нумизматика, 3).

 

5. Зеймаль Е. В. Кушанская хронология (материалы к проблеме). Душ., 1968.

 

6. Зеймаль Е. В. Существовал ли бог Ашаихш? — СГЭ. 1974, вып. 38.

 

7. Зограф А. Н. Античные монеты — МИА. М.—Л., 1951. вып. 16.

 

8. Коростовцев М. А. Религия древнего Египта. М., 1976.

 

9. Ставиский Б. Я. Кушанская Бактрия: проблемы истории и культуры. М., 1977.

 

10. Altekar А. S. The Relative Prices of Metals and Coins in Ancient India. — Journal of the Numismatic Society of India. Varanasi, 1940, vol. 2.

 

79

 

 

11. Bashatn A. L. A New Study of the Saka-Kusana Period. — Bulletin of the School of Oriental and African Studies, vol. 15. L., 1953.

 

12. Chakraborty S. К. Foreign Denominations of Ancient Indian Coins. — Indian Historical Quarterly. Bombay, 1939, vol. 15.

 

13. Cunningham A. Coins of the Kushans, or Great Yue-ti. — Numismatic Chronicle. 3-d ser. L., 1892, vol. 12.

 

14. Dictionary of Roman Coins (ed. by Stevenson S. W., Smith C. R., Madden F. W.). L., 1964.

 

15. Füliozat J. Intercourses of India with the Roman Empire. — Journal of Indian History. Madras, 1950, vol. 28, pt. 1.

 

16. Fraser Р. M. Current Problems concerning the early History of the Cult of Sarapis. — Opuscula Atheniensia. 7. Lund, 1967.

 

17. Fraser Р. M. Ptolemaic Alexandria. Vol. 1—3. Ox., 1972.

 

18. Gardner P. The Coins of the Greek and Scythic kings of Bactria and India in the British Museum. Chicago, 1966 (reprint).

 

19. Göbl R. Münzprägung der Kusān von Vima Kadphises bis Bahrām, IV. — Altheim F., Stiehl R. Finanzgeschichte der Spätantike. Frankfurt am Main, 1957.

 

20. Göbl R. Roman patterns for Kushāna coins. — Journal of the Numismatic Society of India. Varanasi, 1960, vol. 22.

 

21. Göbl R. Le relazioni numismatiche tra Roma e l’impero dei Kushana. — Congresso International di Numismatica, Roma 11—16 Settembre 1961. Rome, 1965.

 

22. Göbl R. Numismatic evidens relating to the date of Kaniska. — Papers on the date of Kaniska. Ed. by Basham A. L. Leiden, 1968.

 

23. Grenet F. Trois Documents Religieux de Bactriane Afghane. — Studia Iranica. Leiden, 1982, vol. 11.

 

24. Hackin J. Nouvelles recherches archéologiques à Bagram (1939—1940). Р., 1954 (Memoires de la Délegation archéologique français. Vol. 11).

 

25. Hornbostel W. Sarapis. Leiden, 1973.

 

26. Kater-Sibbel G. J. F. Preliminary Catalogue of Sarapis Monuments. Leiden, 1973.

 

27. L'Organe H. P. Studies on the Iconography of Cosmic Kingship in Ancient World. Oslo, 1953.

 

28. Macdowall D. W. Numismatic evidens for the date Kaniska. — Sublimatted to the conference on the date of Kaniska. London, 20—22 apr. 1960. Leiden, 1968.

 

29. Magie D. Egyptian deities in Asia Minor. — American Journal of Archaeology. N.Y. — L., 1953, vol. 57, № 3.

 

30. Maillard M. A propos de deux statuettes en terre rapportées par la mission Otani: Serapis et Harpocrates en Asia Centrale. — JA. 1975, t. 263, fasc. 3—4.

 

31. Mordini A. Gold Kushana coins in the Convent of Darba Dammo. — Journal of the Numismatic Society of India. Varanasi, 1967, vol. 29, p. 2.

 

32. Poole R. S. Catalogue of the Coins of Alexandria and the Nomes. L., 1892.

 

33. Rosenfield J. The dynastic arts of the Kushanas. Berkeley — Los Angeles, 1967.

 

34. Sewell R. Roman Coins Found in India. — Journal of Royal Asiatic Society. L., 1904.

 

35. Skowronek S. On the Problems of the Alexandrien Mint. — Travaux du Centre d'archeologie Méditterrahéenne de L'Academie Polonaise des sciences. Sous la Direction de K. Michalowski. T. 4. Warszawa, 1967.

 

36. Stambaugh J. E. Sarapis under the early Ptolemies. Leiden, 1972.

 

37. Thaktir U. Early Indian Mints. — Journal of Economic and Social History of the Orient. Leiden, 1973, vol. 16, p. 2—3.

 

38. Unnithan N. G. Dinara in South India. — Journal of Indian History. Varanasi, 1964, vol. 42, p. 2.

 

39. Wartnington E. H. The commerce between the Roman Empire and India. Cambridge, 1928.

 

40. Weltes С. B. The Discovery of Sarapis and the Foundation of Alexandria. — Historie. Wiesbaden, 1962, Bd. 11, H. 3.

 

41. Wheeler M. Rome beyond the Imperial frontiers. L., 1954.