Восточный Туркестан и Средняя Азия в системе культур Древнего и Средневекового Востока

Б. Литвинский, ред.

 

В. Материальная культура

 

10. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ОЧЕРК ТРАДИЦИОННЫХ УКРАШЕНИЙ УЙГУРОВ И СОСЕДНИХ НАРОДОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ И СРЕДНЕЙ АЗИИ

(XIX—начало XX в.)

 

Л. А. Чвырь

 

- часть I

     Украшения уйгуров Илийского края (Кульджи)

     Украшения уйгуров Кашгарского оазиса

- часть II

- часть III

 

Рис. 1. Украшения кульджииских уйгурок (головные и наносные)
Рис. 2. Украшения кульджинских уйгурок (серьги, браслеты, кольца)
Рис. 3. Головные украшения южных уйгурок
Рис. 4. Головные украшения южных уйгурок
Рис. 5. Головное украшение южных уйгурок
Рис. 6. Накосные украшения тужун (Кашгар, Куча)
Рис. 7. Кашгарские серьги
Рис. 8. Уйгурские браслеты
Рис. 9. Кашгарский амулет

 

 

Традиционная материальная культура уйгуров до сих пор изучена недостаточно, поэтому отсутствие специальной работы об уйгурских ювелирных украшениях неудивительно. Цель настоящей статьи — описание традиционного набора ювелирных украшений уйгуров и сравнение его с украшениями соседних народов Центральной и Средней Азии. Подобная попытка оправдана не только надеждой на возможность хотя бы частичного заполнения существующего в литературе пробела о материальной культуре одного из древнейших тюркоязычных народов, но и необходимостью выяснения места этого традиционного набора в системе ювелирной традиции центральноазиатских народов.

 

 

I

 

Выявление любого рода сведений о ювелирных изделиях уйгуров XIX—XX вв. оказалось непростым. Письменные и литературные источники свидетельствуют, что ювелирное дело издревле существовало и было весьма развито в городах Восточного Туркестана (особенно славились кашгарская и хотанская филигрань, огранка драгоценных камней в Аксу). Но, к сожалению, до нас дошли лишь словесные отголоски славы средневековых уйгурских ювелиров, а материальные остатки самих украшений, судя по доступным публикациям, не сохранились. Не многим лучше положение с музейными коллекциями XIX—XX вв. Уйгурские украшения представлены в них неполно: во-первых, сами коллекции редки и малочисленны; во-вторых, они не содержат полного набора украшений, а лишь отдельные вещи (например, серьги); в-третьих, часто собранные изделия паспортизованы так лаконично, что остается неясным район их бытования, время и манера ношения, иногда даже категория украшения. И все же музейные коллекции трудно переоценить. Хронологически они охватывают период с конца XIX до середины XX. в., территориально — связаны главным образом с Западным Синьцзяном (Илийской долиной и собственно Кашгарским оазисом). Второй источник сведений об уйгурских украшениях XIX—XX вв.— записки и опубликованные в них фотографии, рисунки многочисленных европейских путешественников по Восточному Туркестану. Ограниченность этого вида источников очевидна: мужчины-уйгуры украшений фактически не носили, а мусульманок чужеземцы могли видеть только на базарах и на улицах, где принято было появляться в закрытой одежде.

 

Музейные и литературные источники, как видим, не дают полного и четкого представления об уйгурских традиционных украшениях,

 

211

 

 

поэтому в дополнение к ним был собран полевой материал у уйгуров Средней Азии, переселившихся из Синьцзяна сто лет назад. Из быта современных советских уйгуров старинные ювелирные украшения уже фактически исчезли, традиционное ювелирное ремесло почти исчезло, но все же удалось собрать отдельные уцелевшие сведения о комплексе уйгурских украшений, о технических и орнаментальных приемах уйгурских ювелиров и т. п. Суммированная и взаимно проверенная информация, полученная из всех указанных этнографических источников, и легла в основу предлагаемого описания уйгурских женских ювелирных украшений.

 

 

Украшения уйгуров Илийского края (Кульджи)

 

Сто лет назад, в 70-х годах XIX в., этнический состав населения Илийского края был довольно пестр. Помимо местных уйгуров-таранчей, которые преобладали в городах и крупных селениях, в горах и по долинам рек Илийского края кочевали калмыки, киргизы и казахи, а по соседству жили оседлые дунгане и представители администрации и армии — маньчжуры и китайцы [5, с. 206—207]. По данным Н. Н. Пантусова [38], в Кульджинском крае в то время работали китайские, маньчжурские, дунганские, монгольские и уйгурские ремесленники, обслуживавшие главным образом соответствующие этнические группы населения. Видимо, уже тогда сформировался принцип взаимоотношения двух основных культурных традиций: уйгурско-мусульманской и китайско-маньчжурско-монгольской. Позднее, вплоть до середины XX в., этот принцип, видимо, в корне не изменялся, о чем свидетельствуют полевые исследования.

 

По воспоминаниям уйгурского ювелира Агзама Миррахимова (ныне проживающего в г. Фрунзе), в 30—50-е годы в Кульдже работало около 40 ювелиров. Подавляющее большинство ювелиров и продавцов драгоценных камней и металлов составляли уйгуры, но рядом, на базаре работали также несколько человек дунган, 1—2 русских, 10— 15 китайцев; среди антикваров также были 2—3 дунганина, 3 китайца, остальные — уйгуры. Мастера-уйгуры в Кульдже работали довольно обособленно и имели, естественно, разную квалификацию: одни работали только по золоту, другие — преимущественно по серебру; больший престижем пользовались мастера, изготовлявшие на заказ любые местные украшения. Так, например, было в обычае перед свадьбой заказывать мастеру весь набор украшений для невесты, для чего его на месяц приглашали работать прямо в дом заказчика. Многие ювелиры процветали; специализируясь на изготовлении какого-нибудь одного вида украшений, например наиболее ходовых серег или перстней (в конце 20-х годов джаркентский ювелир Мъасум-Ахун побывал в Бухаре и научился там изготовлять литые перстни; после этого он жил и работал десять лет в Кашгаре, затем в Кульдже и везде изготовлял только эти, постепенно вошедшие в моду перстни).

 

Обычно ювелирами были мужчины, но в 10—20-х годах в Илийской долине была довольно известна женщина-заргар, уйгурка Алахан, про которую рассказывали и нашему информатору. Она работала только по серебру и в основном среди сельского населения, ходила по кишлакам и выполняла заказы прямо на дому. В то же время в сельской местности были и свои, местные «серебряники».

 

Особого внимания заслуживают воспоминания информаторов о взаимоотношениях уйгуров и китайцев Кульджи в сфере художественных ремесел. Уйгуры делили «китайцев Кульджи» на две группы: «пекинцы» (бежинлик) — большей частью торговцы и ремесленники, «люди солидные, вежливые и культурные», и представители центральной администрации, местных гарнизонов, крестьяне-переселенцы и ссыльные из внутренних районов Китая (этнически — китайцы и маньчжуры) —

 

212

 

 

«люди грубые, вульгарные и злобные». Китайцы считались весьма искусными мастерами, особенно славились в Илийском крае их ювелиры и краснодеревщики. Однако сфера потребления изделий китайских ремесленников была четко ограничена главным образом местной китайской общиной. Правда, в 40-х годах в Кульдже был знаменитый ювелир-китаец Ван Мин-ди, который зиму жил в Кульдже, а с наступлением весны за ним приезжали монголы и увозили на Юлдуз, где он вплоть до глубокой осени работал на них по заказу. Но аналогичных случаев работы китайцев-ремесленников для уйгурских заказчиков не было по причине глубоких различий в их традиционной бытовой культуре и религии. Отличия эти чувствовались не только в традиционном наборе женских украшений, их форме, орнаменте, но и в технических навыках: отдавая должное высокому искусству китайских мастеров, уйгурские ювелиры тем не менее продолжали держать в секрете некоторые свои профессиональные приемы, например способы выделывания проволоки из низкопробного серебра; подобным образом вели себя и китайцы: у них якобы был свой способ позолоты ювелирных изделий. Важно и симптоматично, что сами уйгуры отмечали обособленность китайской технической традиции обработки драгоценных металлов. Таким образом, упомянутое выше противостояние двух традиций — уйгурско-мусульманской и китайско-маньчжурской — явно продолжалось и в XX в.

 

Судя по воспоминаниям информаторов, в первой половине XX в. у кульджинских женщин-уйгурок принято было носить немного украшений: в будни — серьги, пару браслетов, кольца и накосные шнуры; в торжественных случаях — головные и нагрудные (кроме нитки коралловых бус) украшения, т. е. собственно набор кульджинских украшений был невелик, да и разновидностей украшений каждой из перечисленных категорий также было немного.

 

Головные украшения в Кульдже в первой половине XX в. фактически уже вышли из широкого употребления, но память о них еще сохранялась. Поскольку уйгурские головные украшения всегда тесно связаны с традиционными головными уборами, следует сказать несколько слов об этой части женского костюма. По данным И. В. Захаровой, в Илийском крае в первой половине XX в. еще сохранялся старинный девичий конусообразный колпак из парчи (иногда носившийся вместе с большим белым покрывалом-накидкой). Кроме того, девушки носили тюбетейки доппа, нередко вышитые золотыми или серебряными нитками, разноцветным шелком, иногда украшенные нашитыми бусинами, бисером, монетами и пр. [24, с. 275]. Аналогичную тюбетейку носили и женщины, но всегда в комплекте с большой белой накидкой — покрывалом, лицевой «вуалью» (личэк) и в холодное время года надетой поверх всего этого теплой шапкой с широким меховым околышем (тумак) [24, с. 276]. О головных украшениях в приведенных описаниях упоминаний нет. Однако, по нашим данным, на тюбетейках и шапках таранчинские женщины все же носили иногда ювелирные украшения. Одно украшение называлось алтун кадак, оно состояло из четырех треугольных и шестнадцати небольших прямоугольных или овальных тонких штампованных золотых или позолоченных пластин, иногда украшенных вставками граната. Треугольные детали нашивали по одной на каждый из четырех клиньев верха тюбетейки доппа, а прямоугольные — по четыре в ряд, по околышу головного убора. Кроме того, кульджинские уйгурки иногда прикрепляли спереди к женской однотонной бархатной тюбетейке (обычно зеленой, синей, бордовой) серебряную булавку (гуль). Верхняя часть булавки имела форму пятилепесткового «цветка», который состоял из нескольких одинаковых по форме, но уменьшающихся в диаметре «цветков», вырезанных из тонких листов металла и соединенных в центре. От одного из лепестков «цветка» отходили две тонкие скрученные проволочки, одна из которых кончалась таким

 

213

 

 

Рис. 1. Украшения кульджииских уйгурок (головные и наносные)

 

 

же вырезанным металлическим «листком», а другая — «бабочкой», подрагивавшей на конце пружины при ходьбе.

 

Накосные украшения таранчей были разнообразнее. Сохранилось воспоминание об украшении для невесты и молодых женщин кош пюпюк — из черных шнуров крученого шелка, которые вплетали в обе косы. На конце каждого шнура, один под другим по несколько штук, прикрепляли металлические куполки (будэк), соединенные основаниями, и небольшую горизонтальную пластину или медальон, от которого отходили две подвески с аналогичными куполками и большими длинными шелковыми кистями на концах (рис. 1, 2). Длина украшения — около 40 см. Иногда встречались упрощенные варианты того же украшения — всего с двумя-тремя небольшими куполками. Чач-таньга — привеска к концам кос из трех или пяти монет либо круглых чеканных бляшек, соединенных металлическими колечками. Носили их мало, в основном старухи, соединяя одной привеской обе косы.

 

К категории накосных украшений относятся и фальшивые косы из черных или красных шерстяных шнуров, которые таранчинские женщины вплетали в свои настоящие волосы [67, с. 676]. Это свидетельствоначала XX в. совпадает с упоминаемым на 75 лет раньше у Е. Тимковского

 

214

 

 

и Н. Бичурина украшением чач баг в виде «красного плетешка», которым либо обвивали косы, либо вплетали в косы «туркестанские девицы и женщины». Правда, это сообщение, по-видимому, относится ко всем уйгурам, вообще [57, с. 112; 10, с. 204].

 

Сведения о нагрудных украшениях таранчей весьма скупы. Судя по рассказам, много нагрудных украшений вообще носить было не принято. Коралловые бусы в начале века еще носили, но к 30-м годам они почти вышли из употребления. В день свадьбы невесте надевали нагрудное украшение, которое, по описаниям, имело форму треугольной, относительно тонкой пластины с центральной вставкой камня и многочисленными короткими подвесками из тонких проволочек (в 3—4 см длиной). Украшение либо носили на цепочке или нитке кораллов, либо прикрепляли справа на груди. Более распространенной была брошь булапка («булавка»?) из тонкого листового золота в форме бабочки, с обычной застежкой сзади. Ее изготовляли, сначала вырезая общий контур, затем на колыбе придавали специфическую форму и одновременно узоры, а затем еще иногда чеканили. Подобные броши вошли в моду в 30-х годах XX в., а до того якобы бытовали просто круглые, розетковидные. Старинным нагрудным украшением, также вышедшим из употребления уже к 30-м годам, был треугольный серебряный амулет тумар в виде плоской коробочки, украшенный вставками бирюзы и позолотой; его носили на цепочке посреди груди.

 

Одно нагрудное (точнее — нагрудно-поясное) украшение наш информатор (ювелир А. Миррахимов) сам никогда не видел, но слышал о его существовании. Это небольшая металлическая «сумочка» или плоская прямоугольная «коробочка» из меди или серебра, которую таранчинские женщины носили на перевязи или цепочке под мышкой или на боку. Впрочем, аналогичные прямоугольные плоские коробочки на цепочке носили и как обычное нагрудное украшение.

 

Своеобразным украшением, но не очень распространенным, служили также металлические, изукрашенные филигранью и зернью серебряные, золотые и коралловые пуговицы гуйка; считалось, что они были переняты из Кашгара.

 

О таранчинских серьгах собрать сколько-нибудь подробных сведений пока не удалось. В XIX — начале XX в. здесь, как и во всех других местностях и оазисах Синьцзяна, были распространены кольцевые филигранные серьги без подвесок, имеющие в Узбекистане и Таджикистане общее название кашгари-балдок, но к 30-м годам они фактически полностью вышли из употребления. Их заменили разнообразные небольшие крючковые серьги в форме круглой пуговицы (тугмэ-алка), полумесяца с пятиконечной или шестиконечной звездой (юлдуз-алка), а также в форме сердца, выложенные по краю пружиной и т. п. (рис. 2, 1-8).

 

Браслеты илийские уйгуры носили несомкнутые. Они могли быть сделаны их трех толстых и одной тонкой перевитых проволок, могли быть круглыми в сечении, коваными, украшенными чеканкой (такие же носили дунгане); были и плоские браслеты, но также несомкнутые, украшенные гравировкой и чеканкой (рис. 2, 11, 12).

 

Кольца и перстни носили и мужчины и женщины, разновидностей их было много, перечислим лишь основные. Мужчины носили массивные перстни со вставками в каст сердолика, яшмы, гладкого рубина, изредка бирюзы или золотые перстни-печатки. Женские перстни были разнообразными по форме, но камни в них всегда были граненые, вставленные «в лапки» или окаймленные зернью. С 30-х годов вошли в моду бухарские литые перстни со вставкой небольшого рубина или красного камня. Наконец, своеобразной разновидностью женских колец были джуланхэ, делавшиеся из десяти параллельных проволочек, в одном месте переплетенных в сложный узор, выполненный в одной плоскости с собственно кольцом.

 

215

 

 

Рис. 2. Украшения кульджинских уйгурок (серьги, браслеты, кольца)

 

 

Украшения уйгуров Кашгарского оазиса

 

Кашгар был одним из центров Восточного Туркестана по художественной обработке металла вообще и изготовлению женских украшений в частности [34, с. 201 и др.]. Первые конкретные сведения о кашгарских украшениях (в виде фотографий и рисунков женщин в национальных костюмах) относятся к концу XIX — началу XX в. (материалы французской экспедиции Дютрей де Рэна 1899 г., немецких экспедиций А. Лекока, записки английских путешественников и др.). В первой трети XX в. эти материалы были дополнены фотографиями из книги Р. Шомберга, описаниями Ф. Филиппи; однако и после этого представление о комплексе кашгарских украшений оставалось нечетким и фрагментарным.

 

Фактически основу наших знаний о ювелирных изделиях из Кашгара составляет небольшая коллекция Государственного музея этнографии, собранная в начале XX в. С. М. Дудиным. Коллекция ГМЭ № 16 невелика по объему (особенно в части украшений), но ценна не только возможностью разностороннего изучения составляющих ее вещей, но и точкой зрения самого собирателя на подборку изделий для коллекции. В своем «Отчете» о двухнедельной поездке в Кашгар в

 

216

 

 

1901—1902 гг. он кратко изложил основные впечатления как опытный этнограф и художник. Прежде всего С. М. Дудин отметил большое сходство уклада жизни, быта кашгарцев и сартов (т. е. оседлых узбеков Средней Азии); его поразило даже чисто внешнее сходство города Кашгара с Кокандом или Ошем [22, с. 70, 73]. Он отметил большую бедность массы кашгарцев и, кроме того, разнообразие в одежде и особенно в головных уборах горожан: в толпе мужчин было заметно мало чалм, больше — войлочных колпаков и тюбетеек [22, с. 70]; у женщин— также по большей части тюбетейки, шапочки, а зимой — теплые шапки с меховой опушкой; распространенные в соседней Фергане платки как специальный головной убор у кашгарлычек, напротив, встречались нечасто [22, с. 73]. В то же время при выходе на улицу многие женщины накидывали на голову большое белое покрывало айбедже, окутывавшее почти всю фигуру, а лицо закрывали небольшой занавеской чимбел, обычно украшенной по краю шелковой бахромой, кисточками, иногда — вышивкой из золотых ниток и небольшими серебряными подвесками (ГМЭ, 16—69, 16—4, 16—5). Красивые большие белые вышитые покрывала с нашитыми рубинами и жемчугом и отороченные по краю золотой бахромой видел в Яркенде доктор X. Беллью [8, с. 213—214]. Принципиально те же женские головные уборы (белое покрывало-накидка, надевавшееся под теплую шапку с меховым околышем) описаны многими путешественниками по Восточному Туркестану: например, хотанская и кашгарская одежда — Н. М. Пржевальским [45, с. 410, 428], М. В. Певцовым [40, с. 160, 164—165], Э. Сайке [83, с. 58]. Тот же состав головных женских уборов отмечен В. И. Роборовским и Г. Е. Грумм-Гржимайло в Турфане [48, с. 426, 429; 20, с. 233—234], Т. Гордоном — в Яркенде [75, с. 39, 168]. Таким образом, замечание С. М. Дудина о своеобразии восточнотуркестанских головных уборов полностью подтверждается другими источниками.

 

Ювелирных украшений в составе коллекции С. М. Дудина относительно немного. Казалось бы, эту неполноту легко можно объяснить кратковременностью пребывания ученого в Кашгаре, но никакой необходимости в подобном оправдании просто не возникает, поскольку коллекция собрана профессионалом — человеком с наметанным глазом, чутьем и знаниями. Коллекция хотя и невелика, но неполной ее назвать нельзя: она целиком представляет традиционный набор кашгарских украшений конца XIX — начала XX в. С. М. Дудин сразу отметил своеобразие уйгурских украшений (на общем фоне сходства с узбекскими изделиями) и старался приобретать для музея вещи, именно отличающиеся от сартовских [22, с. 73]. Действительно, как мы увидим ниже, все эти вещи явно не среднеазиатского облика, хотя в чем-то безусловно близки им. «Дудинская коллекция» Государственного музея этнографии и будет основным предметом нашего анализа и сравнения.

 

Головных украшений у кашгарских уйгурок в конце XIX — начале XX в. бытовало немного. Среди них, быть может, особенно яркими были украшения кадак, нашивавшиеся на четырехклинную женскую, довольно высокую бархатную однотонную тюбетейку доппа (рис. 3, 1—6). Собственно кадак — это фигурные, резные пластины из тонкого листа металла (серебра, меди, золота), украшенные сложным штампованным орнаментом и редкими вставками кораллов. Эти пластинки нашивали по ободу шапочки, на ее верхушку и либо на каждом из четырех клиньев (ГМЭ, 16—39, 16—198), либо только с одного бока (фотоархив ГМЭ, 45—29, 45—30, 45—41). Иногда одну или две фигурные, резные и изукрашенные пластины нашивали (или прикрепляли?) с одного бока и на женских парчовых шапочках другого типа (невысоких, но широких, овальной формы), которые отмечены у турфанцев, хамийцев, яркендцев, кучарцев и кашгарцев [78, табл. XIII, 2—3; 84, с. 247, 298, 301; 79, табл. II, № 1, ГМЭ, коллекция Березовского 3777—1 и др.] (рис. 4).

 

217

 

 

Рис. 3. Головные украшения южных уйгурок

(головные булавки каш, кашгарская шапочка с нашитыми бляшками алтун кадак)

 

 

Другой вид головных украшений девушек и молодых женщин Кашгара — съемные, прикреплявшиеся спереди к головному убору булавки каш (рис. 3, 7—8). Одна из них привезена С. М. Дудиным (ГМЭ, 16—73)

 

218

 

 

Рис. 4. Головные украшения южных уйгурок

 

 

и представляет собой обычную длинную иглу, верхняя часть которой оформлена в виде металлического «букета» (с «листьями», «стеблями», «бутонами» и «цветами» из серебряных пластинок с разноцветной эмалью и вставками кораллов). Вероятно, форма каш могла быть разной, так, аналогичное, но все же иной формы украшение отмечено А. Лекоком в Куче у дунган [78, табл. XI, № 2] и уйгуров [78, табл. X, № 12], впрочем, у первых аграф несколько крупнее, пышнее, с большими птичьими перьями и многочисленными блестками. У уйгуров навершия головных булавок чаще, по-видимому, представляли собой стилизованный «стебель» и «листья». Например, В. И. Роборовский отмечал у девушек Люкчуна (Турфанский оазис) обыкновение прикреплять к шапке надо лбом маленькую медную или серебряную «веточку» (кош) [48, с. 429]. На рисунках Ч. Ч. Валиханова, сделанных во время путешествия в Кашгар в 1858 г., на одной из женских фигур мы также видим аналогичную «веточку» [13, с. 127].

 

К головным украшениям Кашгара относится и запечатленная на фотографии в книге Р. Шомберга узкая металлическая «лента», состоящая из подвижно соединенных небольших одинаковых овальных пластинок со вставками, прикрепленная к околышу девичьей тюбетейки; надо лбом центральное звено этой «ленты» укреплено вертикально и дополнено небольшим пером [82, с. 84]. Степень распространения подобных металлических «лент» в Кашгаре пока не выяснена, а об украшении восточнотуркестанских женских и девичьих колпаков (с меховым околышем) спереди перьями упоминали еще в 20-х годах XIX в. Е. Тимковский [57, с. 11З] и Н. Бичурин [10, с. 206].

 

Описывая головные украшения Кашгара, нельзя не отметить одну их разновидность, запечатленную на фотографии в книге Рэнса и Гренара (72, табл. II, с. 102]. Так как сам автор ни словом не обмолвился о способе его ношения, нам остается об этом только догадываться [1]. Это украшение парное, каждая его половина состоит из двух медальонов в виде большой и малой розетки, последовательно соединенных нитями кораллов; от нижней, большой розетки отходят три подвески из тех же низок кораллов, дважды перехваченных аналогичными малыми

 

 

1. В небольшом словаре кашгарских бытовых терминов Гренар приводит уйгурский термин шаальнак и соответствующий ему узбекский чач пупак, переводя их как «подвески к волосам» [73, с. 70]. Можно лишь предполагать, что этот термин применим и к рассматриваемому украшению.

 

219

 

 

Рис. 5. Головное украшение южных уйгурок

 

 

розетками; на конце каждой из трех подвесок — куполок и длинная черная шелковая кисть (рис. 5). Внешне, в первую очередь композиционно, описанное Гренаром украшение напоминает чашпупак из кашгарской коллекции С. М. Дудина (ГМЭ, 16—59; этим же термином узбеки Средней Азии обычно называют накосные подвески). В коллекции есть почти идентичное изделие (ГМЭ, 16—57), названное в описи тужун (туджин?) и отнесенное к разряду головных украшений вообще, без более точного указания (рис. 6) [см. 60, с. 329].

 

Еще одно похожее по композиции, материалу, форме отдельных металлических частей украшение привез в начале века из Кучи С. Ф. Ольденбург, назвавший его в описи просто «женской подвеской» (ГМЭ, 5275—44). А. Лекок также увез в Германию накосное украшение из Кучи под названием сач-куч, безусловно относящееся к той же группе, что и описанные выше [78, табл. X, № 4а, б] [2]. Таким образом, эффектные коралловые подвески с металлическими розетками посредине и куполками с кистями на концах под разными названиями фиксируют четыре автора (что редко и потому можно предполагать относительно широкое бытование подобных, явно не дешевых украшений). Но все приведенные сведения относятся фактически только к двум городам Восточного Туркестана — Кашгару и Куче. Кроме того, из описаний пяти экземпляров рассматриваемого украшения только два определенно

 

 

2. Аналогичное уйгурское украшение, применявшееся как накосная привеска джаля, зафиксировано сотрудницей Государственного музея искусств Казахской ССР Р. Каримовой, любезно предоставившей в наше распоряжение некоторые свои материалы.

 

220

 

 

Рис. 6. Накосные украшения тужун (Кашгар, Куча)

 

 

относятся к накосным, остальные — к головным подвескам. Видимо, использование этих изделий как накосных или как височных (головных?) либо существовало параллельно, либо было связано с этносом Носителей (соседние киргизы похожее украшение носили как височное, а уйгуры, по всей вероятности, преимущественно как накосное).

 

Разные способы ношения сходных украшений у соседних народов — не редкость. Например, узбечки и таджички в конце XIX — начале XX в. обычно носили небольшие «туалетные наборы» (копоушки, зубочистки, щипчики, ножички и пр.), как правило оформленные в изящную подвеску, спереди, на груди, иногда включая в ожерелье (пешавез, пешауз) [2, с. 174 и др.]. А по сведениям С. М. Дудина, такие же подвески с туалетными принадлежностями уйгурки носили на конце двух соединенных сзади кос (ГМЭ, 16—60, 16—62). По нашим опросным данным, подобные украшения в Кашгаре чаще носили в косах, но иногда и на груди.

 

Говоря о длинных коралловых подвесках с металлическими деталями и кистями на конце, следует добавить еще одну немаловажную деталь. Г. Ярринг приводит данные из архива Г. Рэкетта об обыкновении кашгарских замужних женщин, имеющих детей, носить две длинные

 

221

 

 

фальшивые косы до пят, украшенные на концах коралловыми связками с серебряными пластинами [79, с. 29]. Эти косы считались своего рода знаком женщин определенного возраста и положения. С. М. Дудин также зафиксировал в Кашгаре употребление замужними уйгурками приплетных кос чач (ГМЭ, 16—72); о том же упоминает Э. Сайке [83, с. 60, 212]. Сходный обычай был известен и женщинам Люкчуна, которые носили фальшивые косы из шерсти яка либо из волос умерших родственников [48, с. 426]. В Хотане к косе прикрепляли шнур с пряжками и треугольной пластиной [67, с. 676]. В Турфане (точнее — у караходжинских уйгуров) накосные украшения в виде шнуров также вплетали в две косы (примерно с середины). Украшенные таким образом косы носили спереди, на груди. Само украшение состояло из шнура с металлической розеткой с двумя цепочками-подвесками и металлического куполка с длинной черной шелковой кистью на конце (общая длина украшения — 25—30 см) [78, табл. XI, № 1].

 

Основными накосными украшениями в Кашгаре и Кашгарии вообще, по всей видимости, были именно вплетавшиеся в косы шнуры либо с нанизанными на них небольшими металлическими деталями (розетками, куполками, фигурными пластинами), либо с прикрепленными к концам этих шнуров длинными низками кораллов и металлическими куполками и длинными черными кистями на конце. Эта традиция вплетания шнуров в косы существовала в Восточном Туркестане и в начале XIX в. Е. Тимковский и Н. Бичурин отмечали, что «...в семь кос девушки вплетают красный шнурок или плетешок», а замужние женщины через месяц после свадьбы меняют прическу, заплетая уже одну косу и обвивая ее красным плетешком, а на конце косы все же вплетают красные нити с бахромой или кистями (чач баг) [57, с. 113; 10, с. 204]. «Золотые» или «серебряные» кисточки вплетали в косы и хотанские уйгурки [83, с. 212].

 

Этот основной вывод для точности необходимо дополнить. Характер наших источников, определяющей чертой которых является несистематичность описания, диктует нам, с одной стороны, предельную строгость отбора сведений, а с другой — внимательное отношение к любым, даже на первый взгляд малозначащим деталям. Одна такая деталь связана с накосными и головными украшениями Кашгарии. В только что приведенном отрывке из Н. Бичурина упомянут красный «плетешок», которым обвивали косу молодые женщины; он оказался довольно длинной (около 1 м) и широкой (около 15 см) лентой. Каким образом и как долго его носили, все же остается неясным. В связи с этим всплывает краткое замечание Н. М. Пржевальского об одежде уйгуров-горцев Хотанского оазиса. После описания основных, наиболее распространенных головных уборов он вскользь упоминает о старинной, надевавшейся на лоб и завязывавшейся на затылке «красной ленте» чашвак, ниспадавшей на спину между кос до пяток и заканчивавшейся бахромой [45, с. 422]. О богато расшитой головной повязке в яркендском женском костюме упоминает Э. Сайке [83, с. 187]. Аналогичное, но только накосное украшение чачибык зафиксировано у хотонов — тюркоязычных мусульман, живших у оз. Киргиз-Нур [41, с. 15, табл. XXII]. Наконец, по полевкм данным, у современных ферганских уйгуров, предки которых сто лет назад переселились в Ош, бытует воспоминание о традиционных украшениях кашгарской невесты, среди которых центральное место занимает налобное пешонабанд — длинная, шириной 5—8 см, лента с пришитыми на ней в ряд мелкими металлическими одинаковыми фигурными пластинками, а снизу, по краю, — маленькими колокольчиками; «лента» завязывалась сзади, и концы ее спадали на спину.

 

Нагрудные украшения из Кашгара нам фактически неизвестны. Возможно, это объясняется уже отмечавшейся выше ограниченностью наших источников из-за замкнутого быта женщин-мусульманок, либо

 

222

 

 

тем, что этот вид украшений вообще не был обязательным, тем более ведущим элементом традиционного набора кашгарских украшений. Во всяком случае, ни на фотографиях, ни на рисунках, ни в описаниях женского костюма Кашгарии не фигурируют ни подвески, ни металлические ожерелья.

 

В коллекции С. М. Дудина всего две разновидности нагрудных украшений. Одна из них — тумар (ГМЭ, 16—58), состоящий из двух квадратных парчовых подушечек на коралловых нитках с серебряными розетками и кисточками внизу. Хотя это украшение отнесено к разряду нагрудных, не совсем понятен способ его ношения. В то же время отдельные его детали напоминают накосные привески. Помимо этого уйгуры считают важной частью парадного набора женских украшений металлический крупный треугольный тумар, аналогичный узбекским и таджикским нагрудным амулетам. Многие из них покупали у торговцев из Средней Азии («андижанцев»), в то же время украшение это считалось дорогим и носили его редко [3]. Второе известное нам нагрудное украшение кашгарских женщин, точнее, девушек — серебряные (реже медные) филигранные пуговицы тугма, украшенные иногда зернью и кораллами. Их пришивали к безрукавке так, что они одновременно служили и для застегивания, и для украшения одежды (ГМЭ, 16—2, 16—28, 16—71). Подобные пуговицы, видимо, были известны и в других городах Восточного Туркестана: Куче, Турфане [78, табл. X, № 5—11].

 

По воспоминаниям наших информаторов, женщины Кашгара иногда носили на боку, у талии, плоскую серебряную «коробочку»: это был амулет, позднее превратившийся в богатое украшение [4]. Но уже к концу XIX в. широкого распространения оно не имело, о его бытовании помнили немногие старые люди [37, с. 524].

 

Описав все известные нам уйгурские украшения конца XIX—первой половины XX в., отметим большое сходство двух основных территориальных комплексов уйгурских украшений—Илийского (Кульджинского) и Кашгарского. Отрывочные сведения об украшениях уйгуров Кучи, Хотана, Яркенда, Турфана также не противоречат создавшемуся общему представлению об уйгурских украшениях вообще. Таким образом, хотя в каждом локальном варианте изделия оформлялись по-разному, перед нами фактически единый традиционный уйгурский набор украшений. Попробуем рассмотреть, что же конкретно включал этот набор?

 

Головные украшения: нашивные фигурные тонкие бляшки кадак, головная булавка каш (носившиеся и вместе, и по отдельности); иногда фигурные, резные, относительно массивные пластины, пришитые или просто приколотые к шапочке; металлическая «лента» или матерчатая лента с нашитыми в ряд металлическими фигурными пластинками (Кашгария); кольцевые серьги без подвесок; накосные шнуры и приплетные косы с подвесками из кораллов и серебряных деталей, а также серьги (рис. 7).

 

Нагрудные украшения (очень скромные): не длинные коралловые бусы, серебряный крупный треугольный тумар, нашивные коралловые и серебряные пуговицы; иногда брошь или нагрудная треугольная привеска (Кульджа): прямоугольное украшение-амулет, по воспоминаниям носившееся на перевязи сбоку или под мышкой (Кашгария и Илийская долина) (рис. 9). На руках носили кольца и браслеты (рис. 8).

 

 

3. Подобный серебряный тумар, украшенный позолотой, синей эмалью, вставками, бирюзы и коралловыми подвесками, носили на длинном коралловом ожерелье (из неопубликованных материалов Р. Каримовой).

 

4. По данным Р. Каримовой, такого рода изделия носили и в качестве нагрудных украшений (подобно узбекам и таджикам).

 

223

 

 

Рис. 7. Кашгарские серьги

 

 

II

 

Вторая часть статьи посвящена сравнению описанных выше уйгурских ювелирных украшений с изделиями соседних народов. Для определения места уйгурской традиции в системе центральноазиатских ювелирных традиций необходимо представлять локальные варианты не только уйгурских украшений (что сделано в первой части), но и украшений сравниваемых народов.

 

Локальные комплексы женских украшений любого народа, как известно, отличаются друг от друга техникой, орнаментикой, деталями формы, иногда названиями, материалом и другими признаками, которые обычно изучаются исследователями в первую очередь и только на основе которых делаются все заключения и выводы. Но работа над этими же признаками становится заметно менее продуктивной, когда

 

224

 

 

Рис. 8. Уйгурские браслеты

 

 

меняется задача исследования: выявление не этнической специфики украшений, а, наоборот, того общего, что есть в украшениях групп соседних народов. При изменившемся направлении анализа на первый план выходят признаки, до сих пор остававшиеся в тени, считавшиеся второстепенными. Один из них — традиционный набор украшений какого-либо народа в определенный исторический период (здесь — конец XIX — начало XX в.), т. е. перечень украшений определенных категорий и их крупнейших разновидностей, издавна присущих местному костюму. Традиционный набор — это основа, принципиальная конструкция каждого этнического комплекса украшений, предстающего перед нами уже в многообразии типов, подтипов, вариантов указанных в наборе изделий (см., например, выше описание уйгурского традиционного набора украшений). Отличия локальных вариантов украшений по признаку «традиционный набор» обычно невелики, поэтому для сравнения мы старались выделить общий для всего этноса традиционный набор украшений с добавлением нескольких своеобразных категорий, наличие которых факультативно для отдельных локальных вариантов.

 

Аспект, по которому мы предполагаем сравнить украшения разных народов Центральной Азии, — традиционный набор — практически изучен слабо: мы не знаем, насколько устойчив он во времени, как изменяется в пространстве, что является его «ядром», какие детали

 

225

 

 

Рис. 9. Кашгарский амулет

 

 

изменчивы. и т. п. Но одно совершенно ясно: традиционный набор — отнюдь не единственный показатель, исчерпывающе выражающий «сущность», «основу» ювелирного этнического комплекса. Одного подобного признака вообще не существует, всякая историческая систематизация уже предполагает разнообразные характеристики, т. е. множество признаков. Поэтому при описании традиционного набора разных народов или их территориальных групп кроме перечня украшений мы по возможности вводили и некоторые дополнительные характеристики, обычно редко учитывающиеся: способ, манера ношения того или иного украшения; обязательное сочетание двух или более украшений; своеобразие материалов (например, «много коралловых бус», «преобладание изделий из монет» и т. п.); устойчивое соотношение ювелирных и неювелирных изделий; характер связи отдельных украшений с частями костюма (съемные они или нашивные; сочетаются с головным убором определенного вида или с разными) и пр.

 

Начнем со сравнения традиционного набора уйгурских украшений конца XIX — начала XX в. с украшениями китайцев, маньчжуров, дунган и монголов (т. е. соседних нетюркоязычных народов Восточного Туркестана). Уйгуры издавна живут в Восточном Туркестане, современном Синьцзяне. Как и каждый народ, на протяжении своей истории они испытывали различной силы и протяженности иноэтничные культурные влияния соседей и влияли на них сами. За последнее тысячелетие уйгуры имели и собственные государства и подпадали под политическое господство других народов. Последние два столетия народы Синьцзяна входят в состав китайского государства, что способствовало появлению так называемого китайского налета в первую очередь на материальной культуре уйгуров. Однако многочисленные европейские путешественники, побывавшие в Восточном Туркестане в конце XIX—начале XX в., подчеркивали также и сохранение уйгурами: своей народной культуры. В науке, в частности в этнографии, проблема «китайского влияния» на уйгурскую культуру в XVIII—XX вв. фактически не формулировалась и тем более не решалась. Причин этому много, но интересны не они, а сама проблема, требующая для своей постановки обильного показательного материала и разносторонних

 

226

 

 

подходов. В данной статье , мы попытаемся, подойти .к этой проблеме .лишь с одной стороны — выявить сходства в традиционных наборах украшений уйгуров и китайцев и рассмотреть их на широком центральноазиатском фоне.

 

Для нашей темы важно помнить, что в XVIII—XX вв. в Китае продолжала править маньчжурская династия Цин, вследствие чего и в официальной и в простонародной китайской среде бытовали многочисленные элементы маньчжурской материальной культуры. Поэтому, необходимо рассмотреть и собственно китайские, и маньчжурские традиционные украшения. Традиционный набор китайских головных женских украшений относительно прост по составу, хотя его отдельные элементы весьма изысканны по форме и технике исполнения [55]. Головных уборов у китаянок XIX — начала XX в., по-видимому, не было [53, с. 207], а для поддержания сложной прически (исключавшей обычные для уйгуров косы) во множестве использовали головные шпильки и булавки [55, с. 231; 37, с. 272]. Как отмечено выше, уйгуры также применяли головные булавки, но только для декора головного убора. Этим различия не ограничиваются: форма, техника, орнаментика китайских шпилек и булавок пока не находит соответствий в аналогичных изделиях уйгуров. Кроме того, китаянки носили налобные диадемы — круглообъемные, сплетенные из изящных проволочных цветов и листьев единые очелья [55, с. 246, рис. 13]. Эти изделия уже совершенно определенно не находят каких-либо содержательных аналогий в тюркском материале из Восточного Туркестана: во-первых, они, как и шпильки, употреблялись для декора прически, а не головного убора, и, во-вторых, ближайшим сопоставимым уйгурским украшением могут быть лишь съемные металлические «ленты» из многочисленных одинаковых плоских звеньев. Общим для уйгурок и китаянок можно считать пристрастие к украшению головы цветами, но тюркские девушки обычно носили всего один цветок за ухом или прикрепляли его к тюбетейке справа, а китаянки украшали свою сложную и нередко пышную прическу многочисленными искусственными и живыми цветами [55, с. 243—245; 37, с. 272].

 

В традиционный набор китайских головных украшений входили и ушные серьги [55, с. 231], но подробное их сопоставление с уйгурскими не проводилось, £отя, по предварительным данным, сходство их минимально.

 

Одна из своеобразных черт китайского костюма — сохранение до XIX — начала XX в. многочисленных мужских украшений. Для нас они представляют интерес потому, что не только отдельные изделия, но и некоторые общие принципы декора головных уборов могли быть восприняты уйгурами именно по официальным каналам (т. е. через мужской костюм, но не народный, а чиновничий, военный и т. п.), тем более что среди мужских китайских головных украшений прежде всего отмечены уже упоминавшиеся головные шпильки и булавки (правда, связанные с прической пучком и особыми, приспособленными к нему головными уборами) [54, с. 37, 51—52, 125].

 

В составе мужского головного убора XVIII—XIX вв. мы находим также детали, с которыми можно связывать происхождение отдельных элементов уйгурских женских головных украшений. Например, у китайских вельмож шапки часто украшали довольно высокими и сложными по форме металлическими навершиями (правда, появившимися в Китае лишь в цинское время [54, с. 120]). В предшествующий, минский период прическа и соответственно украшения китайцев были иными: узел волос на макушке у юношей и молодых мужчин украшали золотым декоративным колпачком с небольшим помпоном, крепившимся на проволочке [54, с. 83—84, 124]. Кроме того, на парадных .мужских головных уборах китайско-маньчжурского официального костюма было украшение в виде кокарды, прикреплявшейся надо лбом

 

227

 

 

[[ Страница 228 не сканирована ]]

 

228

 

 

тейку по четырем секторам донца и по околышу или всего с одной стороны шапочки. Во-вторых, обращает на себя внимание сходство формы и техники некоторых монголо-маньчжурских (но маньчжурских по происхождению) и уйгурских металлических булавок, изображающих стебли с бутонами, цветами и листьями (в технике цветной эмали) [70, с. 37—38, 44, 49, рис. 14, 19, 27]. Эти внешне очень сходные булавки не только выполняли разные функции, связанные с этнически своеобразными прическами и соответствующими головными уборами, но и устойчиво сочетались с разными головными и нагрудными украшениями, т. е. фактически были похожими частями в двух совершенно и принципиально разных целых: маньчжурско-монгольском и уйгурском традиционных наборах украшений.

 

Ювелирное искусство монголов Монгольской Народной Республики, по авторитетному мнению Н. В. Кочешкова, известно мало, оно еще только ждет своего исследователя [31, с. 45]. Тем не менее, суммировав разбросанные в литературе общие данные, мы все же попытаемся перечислить основные характерные украшения монголов и соседних с ними монголоязычных народов.

 

Кстати, уместно вспомнить общее наблюдение К. В. Вяткиной о тенденции возрастания обилия украшений у различных локальных групп монголов в направлении с запада на восток [15, с. 199]. Из женских украшений чаще других упоминаются различные приспособления для украшения головы, прически, волос. В способе украшения головы особенно заметны различия восточных и западных монголок. Для первых характерна сложная, архаичная и очень экзотическая прическа из двух кос в виде «коровьих рогов», протянутых сквозь специальные орнаментированные «трубы» (до 40 см длиной), покрытые китайской парчой с золотыми нитями; у основания косы украшены специальными зажимами, а собственно голова покрыта ажурной металлической шапочкой (полта) с височными, наушными подвесками и иногда — назатыльником [14, с. 181 — 182; 32, с. 41; 41, с. 106; 70, с. 20—22]. Отдельные сходные изделия были известны и тибетцам [21, с. 141, 156; 42, табл. IV; 81, с. 690—692]. У западных монголок было принято носить волосы на прямой пробор в две косы, но сами косы при этом тщательно прятали в два простых хлопчатобумажных синих (черных) мешочка [48, с. 87; 39, с. 16—17; 41, с. 106—107] или в богатые накосники из бархата (шелка) [14, с. 181; 15, с. 192], иногда украшенные нашитыми золотыми фигурными пластинами, драгоценными камнями в серебряной оправе, вышивкой золотой нитью и т. п. [32, с. 40, 77]. Кроме того, к концам кос западные монголки прикрепляли серебряные «якореобразные» (?) или особые деревянные подвески [32, с. 40; 14, с. 181; 41, с. 107]. Такой способ украшения кос часто сочетался с ношением серебряного венца или налобной коралловой «сетки» и пары височных подвесок [14, с. 181]. Все эти украшения носили с высокой конусообразной шапкой с отогнутыми полями из бархата или меха (впрочем, распространенной и у монголов других групп) [14, с. 181, 186; 70, с. 22].

 

Описанным украшениям очень близки по набору головные украшения бурят. Например, на парадном женском головном уборе забайкальских бурят на макушку шапки прикрепляли красную шелковую кисточку или металлическое навершие дэнзэ с кораллом [32, с. 139]. Аналогичные украшения известны и тибетцам [69, с. 204—205; 81, с. 694]. В описаниях бурятского костюма упоминаются также венцы для невесты и длинные височные и нагрудно-височные украшения [6, с. 194; 51, с. 8], головные украшения, прикреплявшиеся на особые женские прически с каркасом [70, с. 109; то же см. у тибетцев: 37, с. 513; 61, с. 160; 66, табл. 7; 74, с. 91, 182]. Правда, подробное описание и разделение бурятских и тибетских украшений на локальные варианты пока отсутствует, но по отдельным замечаниям исследователей

 

229

 

 

и их фотографиям можно предполагать существование территориальных отличий.

 

Сравнение наносных украшений уйгуров, монголов, бурят и тибетцев, на первый взгляд затруднительно из-за их принципиального своеобразия. Уйгурки никогда не подбирали косы в особую прическу с заколками-зажимами, не пропускали косы сквозь специальные орнаментированные «трубки» (как это делали восточные монголы и, частично, буряты [32, с. 115; 51, с. 8, рис. 57, 58 и др.]). Уйгурки также не носили накосников, ни простых, ни декорированных нашитыми бляшками, пластинами, бусинами (как это делали западные монголы, часть бурят, калмыки). Таким образом, способы украшения головы у монголоязычных народов и уйгуров были разными, но моменты сходства все же можно отметить. Их два.

 

Молодые уйгурки вплетали в концы кос длинные коралловые подвески с несколькими серебряными деталями и черными шелковыми кистями на концах (тужун, джаля). У отдельных племенных групп монголов в состав упомянутого головного убора из налобно-теменной повязки с. «наушниками», «назатыльником» и пр. входила и пара длинных височных украшений, иногда соединявшихся шнуром на голове. Эти подвески (длиной до 1 м) обычно ниспадали от висков на грудь до пояса или даже ниже; [70, с. 58, 61, рис. 34, с. 85, рис. 48, с. 153; 41, с. 106]. Состояло такое украшение из нескольких (3—5) параллельных нитей кораллов, перебиваемых в двух-трех местах малахитовыми бусинами или серебряными пластинами прямоугольной или подтреугольной формы (стилизованные бабочки, цветки и пр.); на концах украшения чаще всего - прикрепляли мелкие металлические штампованные «рыбки», колокольчики, более крупные бусины с металлическими привесками или черные длинные кисти [70, с. 58; 41, с. 106]. Подобное украшение было известно и другим группам монголов и монголоязычных народов (например, халхасцам близ Хами и Баркуля [70, с.; 22, 23, рис. 4, 5], бурятам [51, с. 8]). Именно такое височное парное украшение монголоязычных народов по композиции и составным частям очень похоже на вышеупомянутое уйгурское накосное тужун. С чем связано такое совпадение монгольских височных и уйгурских накосных украшений, пока ответить трудно (об аналогичном налобно-височном украшении южных киргизок см. ниже). Предположение о заимствовании в данном случае не вполне корректно, так как металлические части украшений выполнены своеобразными для каждой этноювелирной традиции технико-орнаментальными приемами; кроме того, сочетаются рассматриваемые украшения с разными специфическими головными уборами. Таким образом приходится констатировать отсутствие удовлетворительной интерпретации этого факта.

 

Второе сходство в головных украшениях монголоязычных народов и уйгуров связано с несколькими мелкими похожими деталями, нашивавшимися или прикреплявшимися на головные уборы. У монголоязычных народов не принято было нашивать многочисленные пластины и бляшки на головные уборы, как это зафиксировано у уйгуров, но прикрепление отдельных розеткообразных пластин, иногда в сочетании с декоративным «узелком» из золотых, серебряных, шелковых нитей или с небольшим металлическим навершием (т. е. использование разных видов намакушечного украшения), по-видимому, было устойчивой традицией декора и мужских и женских головных уборов [14, с. 178; 31, рис. 44, 46, 47, 49, 50, 55; 32, с. 71]. Украшения, прикреплявшиеся на макушку шапки, известны и уйгурам: в виде резной четырехугольной пластины, нашивавшейся на женскую тюбетейку; в виде декоративного «узелка» на парчовых женских и мужских шапочках турфанцев (см. выше).

 

Эти декоративные элементы встречаются также на бурятских мужских шляпах, где «узелок» часто сопровождается серебряной

 

230

 

 

«шишечкой» дэнзэ и красной кисточкой [32, с. 139; 51, рис. 68—74]. У калмыков Поволжья вязанные из шнура «узелки» также зафиксированы на некоторых женских головных уборах [65, с. 192]. Помимо монголоязычных народов, «узелок», узелковые пуговицы бытовали и в китайско-маньчжурской среде, но не столь разнообразно и главным образом в ограниченной сфере официального костюма [53, с. 208; 54, с. 124, 129]. «Узелки» и металлические «маковки» на женских головных уборах (иногда вкупе с нашивными пластинками) известны также тюркоязычным народам Северного Кавказа — карачаевцам и балкарцам [1, с. 20—28], ногайцам [16, с. 148, 143, 147], северным дагестанцам [17, с. 111, рис. 18, 25, 44]. Приведенные сведения об ареале декоративных «узелков» и «намакушечных» пластинок на женских головных уборах безусловно могут быть дополнены и уточнены за счет аналогичных данных по тюркоязычным народам Нижнего Поволжья, Южной Сибири и т. д., но для нашей темы важно, что преимущественной сферой распространения подобных украшений является монголо-маньчжурская и тюркская среда [5], а отнюдь не китайская. Поэтому наличие указанных «намакушечных» украшений на уйгурских женских головных уборах скорее всего следует интерпретировать как результат контактов уйгуров с соседними монголоязычными либо тюркоязычными центральноазиатскими народами, нежели связывать их с «китайским влиянием» (точнее, китайско-маньчжурским, поскольку сами китайцы восприняли эти элементы от маньчжуров) [52, с. 79; 54, с. 33—34; 53, с. 202, 208; 37, с. 265].

 

Обобщая сказанное о традиционном наборе головных украшений тибетцев и монголоязычных народов, следует отметить, что они весьма сильно отличаются от уйгурских изделий, набор и сочетание украшений у тех и других абсолютно различны, как различны головные уборы и частично прически. Сходство прослеживается лишь в немногочисленных мелких деталях и отдельных целых украшениях.

 

Традиционный набор нагрудных украшений монголоязычных народов несложен, украшения каждой категории немногочисленны. Обычные ожерелья из крупных бусин яшмы, нефрита, сердолика, малахита монголки не носили помногу [70, с. 186]. У некоторых групп монголов и бурят отмечены случаи, когда одна или сразу несколько ниток бус соединяли пару длинных височных подвесок, спадавших на грудь [70, с. 61, рис. 34; 51, с. 8]. Гораздо чаще к нитке бус, обычно коралловых, спереди привешивали один-три металлических медальона. Чаще всего это были ладанки, т. е, изукрашенные особым орнаментом футляры для амулетов — кусочков бумаги с буддийскими молитвами, «священных» предметов вроде лоскутов материи или особых трав [14, с. 186; 70, с. 126, рис. 82; 32, с. 43; 51, с. 8, рис. 44—50, 53, 55; 6, с. 195]. Такое же обыкновение мы уже отмечали и у уйгуров (как, впрочем, у многих других народов Востока), только носили они в ладанках мусульманские амулеты. Форма и oрнамент самих футляров значительно различались: у монголов, тибетцев преобладали круглые, квадратные, восьмиугольные и аркообразные коробочки с орнаментом из «буддийских символов» [70, с. 129—132; 80, с. 271; 69, с. 150]; у уйгуров — треугольные и прямоугольные, с «мусульманским» орнаментом. Судя по всему, само по себе ношение амулетниц на груди, да еще при таком кардинальном внешнем отличии, сходство малозначащее. Но интересна одна сходная деталь: хотя у монголоязычных народов, у тибетцев амулеты часто носили на груди [32, с. 116; 56, с. 22; 37, с. 513], изредка ладанки помещали на спине [14, с. 186] или на боку, под мышкой,

 

 

5. Основываясь на анализе среднеазиатских миниатюр, М. В. Горелик упоминает о существовании аналогичного декора на мужских среднеазиатских кочевнических колпаках XV—XVI вв. Он также склонен связывать появление указанных деталей с центральноазиатским влиянием [18, с. 64—66].

 

231

 

 

прикрепленными к специальной петле, нагрудной перевязи или ленте [32, с. 43, 45, 114; 37, с. 153; 69, с. 150—151]. Остатки подобного обыкновения зафиксированы и у уйгуров.

 

Как известно, среди монголоязычных народов была распространена распашная одежда с пуговицами, часто выполнявшими и утилитарную и декоративную функции. У монголов, бурят, калмыков, а также тюркоязычных тувинцев, южных алтайцев известны металлические пуговицы с филигранным, черненым, чеканным узором [32, с. 43; 12, с. 94; 43, с. 27]. Несколько иные по облику, но также металлические и коралловые пуговицы бытовали у уйгуров. Известное отличие существовало и в употреблении этих украшений: у уйгуров на пуговицы застегивали безрукавки; у монголов использование пуговиц было разнообразнее (их пришивали на одежду разных типов, в разных местах — у ворота, на талии, на боку, под мышкой [14, с. 179, 184; 70, с. 131 — 132]). Нередко пуговицы служили для прикрепления разнообразных подвесок, например с круглой бляшкой — основой бэль [70, с. 184— 186] или в виде небольших изящных, вышитых шелком сумочек для ароматических трав [70, с. 135—137]. Сходные привески на груди, на боку, под мышкой, у пояса отмечены у тибетцев [66, табл. 7; 74, с. 182—183; 44, с. 258—159; 69, с. 150] и у китайцев [54, с. 37, табл. VIII; 55, с. 231]. У мужчин монголов и тюрков было довольно распространено поясное украшение в виде металлической двусоставной петли с подвесками-цепочками, к которым крепились ножи, трубки, сумочки с огнивом, «туалетные наборы» и т. п. [14, с. 178; 12, с. 94, 105; 51, с. 7, рис. 91—99; 70, с. 136—140, 152—153]. Замужние монголки, бурятки, частично тибетские женщины, как и уйгурки, не носившие поясов [14, с. 178; 15, с. 191; 6, с. 191], вынуждены были прикреплять разнообразные женские аксессуары (игольники, зубочистки, копоушки, ногтечистки, щипчики для бровей и пр.) непосредственно к одежде, на груди [14, с. 182] или чаще — на боку [6, с. 193; 15, с. 198]. Украшения этого вида известны издревле и на большой территории: в Передней Азии, Индии, Китае, Корее [70, с. 153], но их никогда не изучали, типология их не разработана. Тем не менее среди уйгурских украшений подобного рода различимы собственно кашгарские изделия (ГМЭ, 16—60, 16—62) и бытовавшие там же «туалетные наборы» китайско-маньчжурской работы (ГМЭ, 16—61) [6]. В заключение напомним, что уйгурки носили подобные привески главным образом на концах кос.

 

В традиционный набор монгольских украшений следует включить и своеобразные наспинные украшения [70, с. 113], находящие близкие аналогии в бурятском [6, с. 194] и тибетском костюмах [47, с. 128; 66, табл. 7; 74, с. 91, 182]; у уйгуров подобных вещей как будто не было. Это украшение, как и некоторые другие, неизвестные уйгурам, отмечено здесь для того, чтобы еще раз показать хорошо известную по другим этнографическим источникам связь монголов в первую очередь с тибетцами, бурятами, калмыками, а также с тувинцами, алтайцами, якутами и маньчжурами, гораздо более тесную и явную, чем уйгурско-монгольские схождения. Кропотливая и обстоятельная работа по разноплановому, детальному сравнению и выявлению общих традиций в производстве ювелирных изделий у народов Центральной Азии, Южной Сибири и Дальнего Востока еще только предстоит, но для нашей темы важно было показать хотя бы на имеющемся в литературе материале, что эти народы создали особый «ювелирный мир», который современных уйгуров касается лишь постольку, поскольку Восточный Туркестан всегда был экономически, культурно и политически связан с этими регионами. Одним из конкретных результатов этих связей и

 

 

6. Позволим себе уточнить приведенное в описи ГМЭ 16-61 определение «украшение китайской работы» (см. опубликованные М. Бойер монголо-маньчжурские украшения подобного вида [70, с. 138—139]).

 

232

 

 

является то сходство единичных ювелирных изделий, декоративных деталей и отдельных способов украшения головных уборов уйгуров и различных групп монголоязычных народов, которое было отмечено выше. Эти отдельные схождения уйгурских, монгольских и в меньшей степени маньчжурских украшений (при общем принципиальном несходстве традиционных наборов украшений этих народов) более часты и разнообразны, нежели соответствия уйгурского и китайского традиционных наборов. В связи с этим так называемое китайское влияние на ювелирное искусство уйгуров представляется нам весьма проблематичным.

 

Поскольку непосредственными соседями уйгуров и в Синьцзяне и в Средней Азии являются дунгане, для полноты и конкретизации картины нам необходимо учитывать и дунганские украшения. Дунгане — мусульмане, но язык и материальная культура их близки китайским [36, с. 528]. Этнографически дунган изучали пока относительно мало, а об их украшениях можно судить, лишь опираясь на краткий перечень элементов традиционного костюма в книге Л. Т. Шинло [64, с. 20— 21]. Этот источник, естественно, не дает не только возрастных, территориальных или исторических вариантов, но и уверенности в полноте традиционного набора дунганских украшений, поэтому детальное сравнение его с уйгурским традиционным набором пока невозможно. Отметим лишь некоторые соответствия.

 

Среди головных украшений дунган главная роль, по-видимому, была отведена булавкам и шпилькам для вкалывания в волосы с разнообразными декоративными металлическими навершиями или искусственными цветами из проклеенного шелка либо серебра с «бабочками» и «пружинками» [64, с. 21—22; 36, с. 547]. Отдельные экземпляры таких булавок похожи на уйгурские образцы (см. булавку из Кучи [78, табл. XI]), но в целом они близки китайским [55]. О других металлических головных украшениях сведений нет; серьги (не рассматриваемые здесь) очень разнообразны и сходства с уйгурскими, видимо, не имеют [64, с. 22]. Нагрудные украшения дунган включали толстые серебряные нашейные цепочки с металлической «бабочкой» в центре, полуовальную пластину и брошь (ср. броши в виде бабочек в Кульдже). Подвеска с «туалетным набором», которую дунгане носили справа на груди [36, с. 549, фото], также имела сверху вид серебряной бабочки, летучей мыши или простой яшмовой пластинки, а сами «туалетные принадлежности» были оформлены как подвески с характерным орнаментом. Аналогичные вещи были известны и уйгурам (ГМЭ, 16— 61), но носили их большей частью на концах кос.

 

Своеобразной чертой традиционного набора дунганских украшений было сочетание металлических и «вышитых» украшений. К последним относятся различные изделия из проклеенной бумаги или картона, обтянутые вышитым шелком, например налобное девичье украшение, женские головные подвески, женские пояса, маленькие специальные сумочки для гребешков, для женских туалетных принадлежностей и т. п. (к сожалению, их способ ношения пока неизвестен). Все сказанное дает повод предполагать, что дунганский традиционный набор принципиально отличен от уйгурского и близок к китайскому, но «связь» между уйгурскими и дунганскими украшениями все же существовала и проявлялась в бытовании у тех и у других народов некоторых одинаковых украшений, как, например: головные булавки и броши в виде «бабочек», не рассматривавшиеся здесь сходные браслеты, подвески с «туалетным набором». Пока нельзя ответить на вопросы, кто, у кого, когда и что воспринял, но даже минимальный дунганский материал убеждает в необходимости будущего детального сравнительного изучения украшений этих двух центральноазиатских народов. В частности, оно прольет свет и на проблему «китайского влияния» (в области ювелирных изделий), которое в некоторых случаях безусловно точнее

 

233

 

 

было бы называть «дунганским», поскольку общение и контакты дунган с уйгурами были значительно шире и глубже, нежели китайцев с уйгурами.

 

 

III

 

Рассмотренные выше конкретные проявления взаимосвязи уйгурских украшений с аналогичными ювелирными изделиями нетюркоязычных народов Восточного Туркестана, по существу, сводятся к отдельным, большим или меньшим соответствиям в традиционных наборах этих народов на фоне значительных и количественно абсолютно преобладающих различий. Теперь перед нами стоит задача сравнения традиционного набора украшений уйгуров с украшениями тюркоязычных народов Средней Азии: их непосредственных соседей — казахов и киргизов и ближайших «родственников» — узбеков.

 

Исследователи казахской одежды выделяют три основных территориально-культурных комплекса костюма, в соответствии с которыми и будут рассмотрены три традиционных набора украшений казашек Западного, Южного и Северо-Восточного Казахстана [25, с. 146]. Важным результатом анализа И. В. Захаровой и Р. Д. Ходжаевой стал тезис о значительной и исторически закономерной близости казахской одежды с одеждой народов Поволжья, Средней Азии (киргизов, каракалпаков, «некоторых узбеков»), тюрков Восточного Туркестана, Южной Сибири, с монгольской одеждой [25, с. 166]. То же относится, естественно, и к женским головным уборам, и к соответствующим им украшениям, но наиважнейшие аналогии в этом отношении дает материал из Поволжья [25, с. 166]. С этнографической точки зрения— это определяющая черта казахской одежды, но и она не исчерпывает всей информации, заложенной в источнике. Поэтому ниже эти, ставшие уже очевидными многочисленные сходства казахских ювелирных изделий с украшениями народов Поволжья, Южной Сибири, тюрков Средней Азии мы оставляем лишь как фон, а акцентируем внимание на ином направлении связей — в первую очередь с миром уйгурских ювелиров.

 

Головные украшения западных казашек очень тесно связаны с разнообразными головными уборами. Экзотический высокий конусообразный убор невест саукеле, так же как и более скромные конусообразные шапки с меховым околышем у девушек и молодых женщин, украшали сходным образом: на тулово нашивали фигурные бляхи, пластины, иногда со вставками камней; в различных комбинациях с ними нашивали или прикрепляли съемные металлические «ленты» (гладкие или состоящие из подвижно соединенных однообразных небольших металлических элементов); иногда эти металлические детали сочетали с вышивкой золотом, а к вершине шапки прикрепляли пучок перьев или кисточку [25, с. 109—110; 28, табл. 28]. Концы кос девушки обычно соединяли серебряной подвеской из круглых блях (толпы) [25, с. 132]. Основу головного убора замужних женщин Западного Казахстана составлял большой белый платок, закрывавший плечи, шею и грудь, в сочетании с конусообразным или цилиндрическим каркасом, обтянутым белой материей [25, с. 125]. Такие уборы украшали однойтремя горизонтальными «лентами» галуна или металла и (или) золотой подвеской надо лбом [29, с. 21—22] или сбоку [25, с. 125, 136]. Края платков обшивали золотой бахромой [29, с. 19, 20, 55]. Вообще следует отметить широкое применение в декоре именно западноказахского костюма (и мужского, и женского) золотого шитья, иногда сочетавшегося с нашиванием металлических бляшек, бусин и бисера [29, с. 19—23, 29—35; 25, с. 107].

 

Нагрудные украшения западных казашек весьма разнообразны: выделяются девичьи нашейные повязки из бархата с упомянутым золотым

 

234

 

 

шитьем или нашитыми серебряными бляшками [25, с. 137]; застежка у горловины платья в виде одной или двух круглых блях [29, с. 31, 33, 49]; знаменитые парные ониржиек, прикреплявшиеся к плечам [29, с. 75—76]; характерные для отделки платьев и камзолов нашивные бляшки шытра [25, с. 83, 88]. На поясе девушки и молодые женщины либо прикрепляли парные застежки илгек, капсырма [29, с. 33—34], либо надевали пояс [29, с. 29—32; 25, с. 102].

 

Таким образом, традиционный набор украшений западных казашек многочисленнее и сложнее по составу, чем известный нам традиционный набор уйгуров. Например, у казахов обычны длинные нагрудно-височные украшения, изредка — назатыльные, обязательные для свадебного наряда с саукеле и для молодых женщин вообще [29, с. 51, 57; 25, с. 111]; у уйгуров подобных украшений нет. Зато весьма важным моментом сходства с уйгурами является традиция нашивания блях и пластин на головные уборы (хотя сами эти уборы, как правило, различны). Однако форма, техника и орнаментика этих нашивных металлических элементов своеобразны. «Сближение» прослеживается лишь в частных моментах: например, уйгурки также украшали концы своих платков-накидок золотой бахромой и мелкими серебряными элементами; в Кульдже в XX в. бытовали накосные украшения, напоминающие шолпы. В наборе нагрудных традиционных украшений также сходство минимально: у уйгурок не было ни бархатных нашейных повязок, ни ониржиек, ни нашивных блях на платье и камзолах, они не носили поясов и парных застежек. Единственное сходство—кульджинские броши, но и они иной формы, нежели западноказахстанские фибулы.

 

Южный Казахстан (Семиречье) и в костюме, и в украшениях имеет ряд своеобразных черт. Девичьи головные уборы (тюбетейки такыя и остроконечные теплые шапки борик с меховым околышем), как правило, украшали нашивными лентами галуна, бусинами, бисером, серебряными бляшками тана и пучком птичьих перьев на макушке [25, с. 107—109] [7]. Их дополняли накосные украшения либо в виде ленты материи с нашитыми бусинами и бляшками, либо подвески к концам кос из серебряных блях покрупнее (шолпы) или из кистей черного шелка в сочетании с металлическими трубочками или полусферами [25, с. 132—134].

 

Украшения на южноказахстанском саукеле [29, с. 47] в принципе сходны с западноказахстанскими (перья на макушке, нашивные бляхи разных форм и материалов, нашивные и съемные металлические «ленты»); лишь иногда на тулово саукеле добавляли сетку из коралловых бусин. Семиреченское саукеле также имеет наушные лопасти в виде длинных лент материи с нашитыми на них четырьмя параллельными нитями кораллов, прерываемыми поперечными металлическими полосами. Носили саукеле всегда с большой накидкой — покрывалом желек из легкой светлой ткани [25, с. 112].

 

Женщины Семиречья обычно носили капюшонообразный кимешек с наверченным поверх него тюрбаном [29, с. 27, 43; 25, с. 115] или с каркасным убором в виде усеченного конуса (сулама) [29, с. 45]. В обоих случаях кимешек украшали золотой или разноцветной вышивкой, золотой бахромой по краям и нашитыми мелкими бляшками, монетами, бусинами под подбородком [29, с. 27, 43]. Иногда этот декор дополняли рядами нашитых серебряных бляшек (шытра) вокруг лица и под подбородком [25, с. 120]. Сулама обычно украшалась широкой декоративной, горизонтально прикрепленной надо лбом матерчатой

 

 

7. Сами шапки борик с меховым околышем весьма сходны с аналогичными головными уборами не только башкир, татар, монголов, калмыков, но и уйгуров [25, с. 110], однако до сих пор украшения на уйгурских остроконечных шапках нам неизвестны.

 

235

 

 

лентой с нашитыми на нее бляшками, камешками и пр. [29, с. 45]. Тюрбан, навивавшийся поверх кимешека, часто сшивали или скалывали серебряными булавками [25, с. 124].

 

Традиционный набор нагрудных украшений из Южного Казахстана довольно близок по составу западноказахстанскому: его ведущей чертой также было множество нашивных украшений. Нашейное девичье тамакша представляло собой матерчатую ленту с нашитыми узорами [25, с. 137]; ворот и талия платьев и камзолов девушки и молодой женщины украшали пришитыми цепочками из бисера с монетками или серебряными бляшками [25, с. 88]; часто на ворот женских платьев нашивали ряды бляшек [25, с. 140] или прикрепляли круглые фибулы [25, с. 139]; камзолы застегивали на талии парными застежками [25, с. 140]. Бус здесь носили относительно мало, зато к плечам привешивали или носили на шее алка из нескольких серебряных бляшек., соединенных цепочками [25, с. 139]. На груди прикрепляли также подвески с «туалетными наборами» [25, с. 140]. Разнообразны были и женские пояса [25, с. 102].

 

Украшения Северо-Восточного Казахстана изучены менее других. Однако общее представление о головных уборах и соответствующих им украшениях все же составить можно (хотя и не исключены вынужденные купюры). Девичьи головные уборы в этой части Казахстана представлены тюбетейками разнообразных форм и шапочками с меховым околышем, также с разнообразными формами тулова. Принцип украшения обоих уборов сходен: макушку украшали пучком птичьих перьев, иногда — кисточкой, и разнообразными нашитыми бусинами, галунами, бисером, бляхами (для Восточного Казахстана характерны перламутровые бляхи, для Северного — монеты) [25, с. 107, 109; 19, с. 434]. Своеобразие украшений головного убора невесты этой части Казахстана пока не выяснено: на севере как будто это тюбетейка, обшитая спереди монетами и покрытая сверху большой шелковой шалью, пристегнутой особыми серебряными булавками (!) [25, с. 112]. У восточных и джунгарских казахов (по Т. Аткинсону и Г. Е. Грумм-Гржимайло) невесты носили саукеле — высокий, по-видимому, намотанный на плотную основу белый плат с единственным украшением. — металлической узкой «лентой» надо лбом [68, с. 310—311].

 

Для северо-восточных казахов и синьцзянских казахов-киреев, судя по всему, был характерен обычный женский головной убор, состоящий из нижнего кимешека (или джаулыка) и наверченного поверх него тюрбана [19, с. 433—434; 25, с. 115—122]. Выше уже не раз упоминалось характерное для всех групп казахов обыкновение украшать вышивкой и мелкими нашивками из кораллов и монет вырез для лица на кимешеках (в том числе и у синьцзянских казахов [19, с. 434; 25, 120]). Верхняя, тюрбанообоазная часть обычно вовсе не украшалась [68, с. 281, 284, 306, 310, 562 и др.].

 

Нагрудные украшения этой части Казахстана изучены особенно плохо. В литературе лишь отмечены характерные для синьцзянских казахов «гигиенические» наборы, прикреплявшиеся на груди справа [25, с. 140]. Кроме того, камзолы и платья девушек и молодых женщин здесь иногда обшивали на талии, по борту и подолу позументом и лентой с бахромой [25, с. 88]. Для местного традиционного набора характерны также пояса [25, с. 102] и парные застежки капсырма на талии камзолов [25, с. 88, 140].

 

Конечно, широта сравнения уйгурского традиционного набора с локальными традиционными наборами других народов во многом зависит от степени изученности последних. Более полных сведений о казахских украшениях пока нет, поэтому можно подытожить наши наблюдения. Все три группы казахских украшений (несмотря на их различие) сближает с уйгурским традиционным набором украшений фактически только традиция нашивания металлических фигурных бляшек

 

236

 

 

и пластин на одежду и головные женские уборы. Можно смело утверждать, что для традиционных наборов казахов вообще характерно преобладание нашивных украшений и относительно малое количество съемных, причем нашивные металлические изделия чаще всего сочетаются с нашитыми бусинами, бисером, галунами, канителью и с .золотым или серебряным шитьем. Сфера действия традиции нашивания металлических (и неметаллических) украшений на одежду и головные уборы у уйгуров гораздо ограниченнее, чем у казахов. Кроме того, и сами нашивные бляшки (их форма, техника, орнаментика, композиция нашивания), и головные уборы, и весь традиционный набор головных и нагрудных украшений казахов значительно отличаются от уйгурских аналогов.

 

Среди сходных деталей традиционных наборов украшений казахов и уйгуров можно упомянуть, например, височно-нагрудные подвески (особенно коралловые на саукеле из Семиречья), весьма напоминающие не только монгольские и киргизские височные украшения, но и уйгурские подвески к косам (тужун). У южных и восточных казашек (в районах, пограничных с Синьцзяном) при навертывании женщинами тюрбана или для пристегивания накидки использовали серебряные булавки; украшения этой категории, как упоминалось выше, известны и уйгурам, но употреблялись ими по-иному. В этих же районах Казахстана и у казахов Синьцзяна среди нагрудных украшений довольно часты изящно оформленные подвески с «туалетным» (или «гигиеническим») набором — ювелирные изделия, широко известные всем народам Восточного Туркестана, Средней Азии, Монголии, Китая, в том числе и уйгурам.

 

Западные и южные казашки, среди которых были очень популярны одежда и головные уборы с золотым и серебряным шитьем, галунами и прочими басонными изделиями, часто отделывали большие белые головные накидки или кимешеки по краю золотой бахромой, канителью, иногда мелкими серебряными блестками, бубенчиками и т. п.; аналогичный способ художественного оформления больших белых женских покрывал отмечен и у уйгурок. Причем именно в Семиречье такие изукрашенные белые покрывала-накидки надевали не на макушку саукеле (как обычно принято у казахов), а под него, что напоминает обыкновение уйгурок носить свои шапки поверх накидок.

 

Из нагрудных украшений у западных и южных казахов отмечены броши-фибулы, по-видимому известные и кульджинским уйгурам (но, естественно, иных форм и технико-орнаментального облика). Своеобразие костюма семиреченских казашек, по-видимому, составляли и металлические, эффектно оформленные ажурные пуговицы, довольно распространенные и среди уйгуров, особенно кашгарских.

 

Таким образом, мелких соответствий между традиционными набо-рами разных территориальных групп казахов, с одной стороны, и уйгуров — с другой, немало. У западных и восточных казахов — чуть меньше, у южных, семиреченских, — больше (возможно, частично это объясняется разной степенью изученности украшений этих районов). Но дело не в количестве этих соответствий (хотя нельзя не отметить, что их гораздо больше, чем при сравнении с монгольскими, маньчжурскими и тем более с китайскими вещами), а в их качестве: указанные соответствия по большей части не являются результатом прямых заимствований, так как по технико-орнаментальному облику, даже по форме они своеобразны у каждого народа или даже у локальных групп внутри одного народа. В рассмотренном случае большую значимость имеют как раз не идентичные или очень похожие изделия (которые скорее всего недавно заимствованы друг у друга или из одного источника) — это первый и простейший вариант взаимосвязи. Другое дело — ювелирные изделия, относящиеся к одной и той же категории и разновидности, к тому же сходным образом используемые, но при этом представляющие

 

237

 

 

собой принципиально разные по технико-орнаментальной характеристике, иногда даже по форме, украшения (например, уйгурские и казахские головные булавки или подвески с «туалетным набором»). Достаточное число подобного рода схождений между двумя традиционными наборами украшений разных народов свидетельствует, как кажется, уже о некоторой устойчивой близости этих традиционных наборов, близости не случайной, а указывающей на сравнительно длительные, интенсивные контакты или даже родственные связи соответствующих народов (или отдельных их групп) между собой. Историческая интерпретация подобных фактов всегда конкретна. Так и в нашем случае: о тесных связях Семиречья с Восточным Туркестаном в разныеисторические периоды, начиная с раннего средневековья, хорошо известно, поэтому отдельные сходные черты традиционных наборов казахов и уйгуров, которые мы склонны трактовать как показатель их глубоких связей в прошлом, вполне увязываются с исторической действительностью. Небольшие, но многочисленные схождения отдельных изделий из этих же двух наборов, которые, на наш взгляд, скорее свидетельствуют о более поверхностных, недавних контактах, также вполнеобъяснимы, поскольку на протяжении всего XIX в. культурные контакты казахов и уйгуров на территории Восточного Туркестана и на границе Средней Азии и Джунгарии были достаточно разнообразны.

 

Принципиально та же «модель» взаимосвязи между двумя традиционными наборами, по нашему мнению, прослеживается и при: сравнении уйгурского и киргизского материалов. Народная культура северных киргизов, как неоднократно отмечалось в литературе, имеет наибольшее сходство с культурой казахов (при сохранении яркого этнического своеобразия). Этот вывод оказался полностью приложим к традиционному набору украшений, впрочем, подробное сравнение: казахских и северокиргизских ювелирных изделий не входит в нашу задачу; ограничимся лишь сжатым описанием и выводами относительно связей северных киргизов с уйгурами.

 

Традиционный набор украшений северных киргизов, каким он представляется по публикациям [33; 26], имеет сравнительно малообщих черт с уйгурским традиционным набором. В сфере головных: украшений соответствий вообще не найдено, может быть, потому, что головные уборы были абсолютно иные: киргизки повсеместно носили; большие белые тюрбаны, которых не было у уйгурок. Поэтому разнообразные ленты (вышитые, с нашитыми бусинами и мелкими металлическими бляшками или даже просто металлические «ленты» вроде кыргака), украшавшие тюрбаны, напоминают казахские головные уборы. Накосные украшения северных киргизок, прежде всего специальный орнаментированный накосник с нашитыми бусинами и пластинками [26, с. 111], прямых аналогов у уйгуров не имеют. Но к концам кос, спрятанным в чач-кеп, киргизки привешивали разнообразные подвески. Некоторые из них, например очень популярные чолпу (из крупных монет или круглых бляшек), появились здесь относительно недавно [26, с. 112]; такие вещи были широко распространены у многих, народов, особенно у казахов, татар и других, носили их как будто и уйгуры в Кульдже, но редко. Значительно интереснее для нас другие подвески, предшествовавшие по времени бытования чолпу, — чач мунчок (чач уштук). Они состояли из снизок кораллов, перехваченных в одном или двух местах поперечными металлическими пластинками (прямоугольными, треугольными или круглыми); снизу украшение оканчивалось монетами [26, с. 112, рис. 21]. Своеобразие и довольно устойчивая композиция этих подвесок весьма напоминает накосное уйгурское тужун, с той лишь разницей, что тужун оканчивается не монетами, а куполками и кистями.

 

Анализ традиционного набора украшений северных киргизов привел нас к следующему выводу: в его состав входят либо вещи абсолютно

 

238

 

 

оригинальные (например, височно-нагрудное сойко джелбурооч и часто носившаяся с ним коралловая сетка), либо изделия, в той или иной степени известные всем центральноазиатским народам вообще (например, разнообразные коралловые бусы или металлические треугольные и прямоугольные амулеты бойтумар). К разряду вторых украшений относятся и художественно оформленные «туалетные наборы», чаще всего подвешивавшиеся к треугольной пластине [26, с. 116]. .Аналогичные изделия, как уже отмечалось, бытовали и у уйгуров.

 

Специфической частью северокиргизского костюма были декоративные металлические пуговицы, нашивавшиеся на девичью и женскую верхнюю одежду (иногда — слева на груди) [26, с. 118—119]. Бытование пуговиц зафиксировано также у семиреченских казахов и восточнотуркестанских уйгуров.

 

Таким образом, северокиргизский традиционный набор украшений при сравнении с уйгурским демонстрирует наличие отдельных прямых заимствований уйгурских украшений (бойтумар, отдельные виды пуговиц); целый ряд общих с уйгурами украшений (подвески с «туалетным набором», пуговицы, накосные привески), но выполненных в «своей» .ювелирной манере. Пожалуй, количество «соответствий» здесь несколько меньше, чем. у казахов, но не исключено, что это объясняется лишь меньшей изученностью северокиргизских украшений. Дальнейшее разноплановое и скрупулезное исследование взаимосвязей ювелирного дела северных киргизов и уйгуров безусловно дополнит сделанный вывод, а может быть, и изменит его в сторону большей близости и взаимозависимости. Во всяком случае, наше предположение о принципиальном сходстве «модели» связи северных киргизов и казахов с уйгурами (в области украшений) полностью подтвердилось.

 

В науке давно установлено значительное своеобразие материальной культуры и прикладного народного искусства южных киргизов. Они, как известно, также не вполне однородны, но из-за отсутствия отдельных публикаций мы вынуждены пока оперировать «суммарным» традиционным набором украшений южных киргизов. Исследовательница культуры и искусства Южной Киргизии К. И. Антипина неоднократно отмечала множество общих черт в этнографии вообще и в одежде у южных киргизов и уйгуров Кашгара в частности [4, с. 235, 261—263 и др.; 3, с. 205]. Это обстоятельство находит естественное объяснение в давней близости соседей и теснейших экономических и (культурных связях этих групп двух народов в XIX — начале XX в. Что касается украшений, то в одной из ранних работ К.И. Антипина прямо отмечает огромное сходство изделий киргизов-ичкиликов Южной Киргизии, уйгуров Синьцзяна и узбеков Средней Азии [3, с. 208].

 

Тюбетейки, как известно, не характерны для киргизского костюма вообще (как, например, для узбекского, таджикского, уйгурского); основной девичий головной убор в Южной Киргизии — платок. Исключение составляли лишь девушки и молодые женщины восточной части Ошской области, еще в недавнем прошлом носившие тюбетейки с нашитыми на них коралловыми бусинами, перламутровыми пуговками, перьями птиц. Этот головной убор, как обнаружила К. И. Антипина, вытеснил здесь еще более архаичную коническую шапочку (без украшений) [4, с. 251]. Аналогичный процесс замены конусообразных девичьих шапочек на тюбетейки доппа произошел у уйгуров-кашгарлыков. К тому же, как уже неоднократно упоминалось, уйгурки также нашивали на свои тюбетейки металлические фигурные пластинки, однако доппа с нашитыми кораллами и перламутровыми пуговицами с перьями среди доподлинно уйгурских нам пока не встречались.

 

Головные украшения южнокиргизской невесты ограничивались обычно нашитыми на старинный конический (!) головной убор шокюло кораллами, жемчужинами, кусочками парчи, несколькими перьями птиц и отдельными мелкими металлическими пластинками [4, с. 250].

 

239

 

 

Если сам убор типологически близок казахским, каракалпакским саукеле и другим подобным головным уборам (неизвестным уйгурам), то обыкновение южных киргизок носить вместе с шокюло светлую вышитую лицевую занавеску (не отмеченную у северных киргизов) можно рассматривать как результат культурных взаимосвязей южных киргизов с уйгурами или горными таджиками (у которых лицевые платки составляли характерную часть костюма молодых женщин).

 

Женщины на юге Киргизии носили огромный белый тюрбан со специальной светлой шапочкой под ним. Два этих элемента головногоубора имели разный декор. Тюрбан обвивали вышитыми лентами, красочной тесьмой или металлической плоской «лентой» из одинаковых фигурных пластинок; иногда к тюрбану прикрепляли одну большую декоративную пластину [4, с. 255]. Шапочка (точнее, ее «наушники» и затылочная часть) украшалась прежде всего богатейшей и разнообразной вышивкой, иногда добавляли также пришитые к наушникам спереди бубенцы или пуговки. Обязательной частью полного головного убора из тюрбана и шапочки были длинные подвески сагак из нескольких ниток кораллов, перехваченных в двух-трех местах небольшими металлическими элементами; оканчивались они металлическими куполками с шелковыми или хлопчатобумажными кистями. Эти подвески прикреплялись к нижней части наушников шапочки, поэтому их обычно относят к наушным подвескам, но ниспадали они на грудь и фактически украшали ее. Подвески сагак по материалу и композиции представляют самую близкую аналогию уйгурскому наносному тужун, хотя определенное сходство с этим же уйгурским украшением было выше отмечено у северных киргизов, казахов и монголов.

 

Накосные украшения, как кажется, ярко демонстрируют нам дваосновных направления историко-культурных связей южных киргизов. Часть южных киргизок прятали косы в специальный орнаментированный мешочек [4, с. 259], характерный для головных уборов многих: центральноазиатских народов, но не уйгуров. Кроме того, к концам: кос они прикрепляли подвески чолпу пли цепочки из мелких монет [4, с. 260] (такого рода вещи уже отмечались нами у северных киргизов, а также казахов, монголов, татар, башкир и т. д. [4, с. 259—260]), но они не были характерны для уйгурского традиционного набора. Эти накосные украшения представляют одно «направление» историко-культурных. связей южных киргизов. Другое связано с накосными украшениями в виде шелковых или хлопчатобумажных шнуров с кистями на концах, часто дополненных разнообразными металлическими деталями (в виде куполка, конуса, шарика и т. п.) или нашитыми бисеринками и бусинами [4, с. 261, рис. 155]. Такие накосные украшения у южных киргизов преобладают, а аналогии этим вещам уводят в культурную среду оседлых узбеков и северных таджиков, горных таджиков, наконец, уйгуров. Многие из таких накосных украшений южных киргизов; (и части северных, из долины Таласа) очень близки, если не прямо идентичны, по форме, материалу, технике изготовления металлических частей узбекскому и северотаджикскому накосному украшению чач-папук; указание же на их сходство с уйгурскими накосными украшениями [26, с. 114] представляется ошибочным, Уйгурки действительно вплетали некогда в косы шнуры, но, судя по описаниям, без металлических частей или в виде плоских небольших медальонов в форме розеток (см. выше). Более близких схождений с узбекским чач-папук в уйгурском материале нам пока не встречалось.

 

Традиционный набор нагрудных украшений южных киргизок невелик, но показателен. Здесь носили нагрудную коралловую сетку, фибулы у ворота рубахи, бусы и треугольные или прямоугольные тумары на цепочке [4, с. 261—263]. Очень распространена была также манера нашивания перламутровых пуговиц в определенных композициях (например, сочетание треугольников) на верхнюю одежду [4, с. 247].

 

240

 

 

Иногда южные киргизки, по-видимому, носили и металлические нашейные ожерелья из штампованных розеток (ГМЭ, 6371—144) [26, с. 114]. Сам перечисленный набор своеобразен, и в то же время в нем легко выделяются вещи, сходные с изделиями северных киргизов, некоторых в прошлом полукочевых групп узбеков, монголов (коралловая нагрудная сетка) или оседлых узбеков, таджиков (нагрудные амулеты) или горных таджиков, некоторых групп казахов, туркмен (фибулы) и т. п. [4, с. 261—263].

 

Подводя итог сравнению южнокиргизского и уйгурского традиционного набора украшений, нужно отметить, что, на наш взгляд, связь с Восточным Туркестаном, и в частности с уйгурами, в этом отношении несколько преувеличена. В традиционном наборе киргизских украшений можно отметить некоторое количество ювелирных изделий, по-видимому прямо заимствованных от узбеков или таджиков (например, нагрудные тумары, некоторые виды серег, браслетов, о которых мы здесь не говорили, но этот факт отмечен К. И. Антипиной [4, с. 259, 260, 265]; некоторые накосные украшения вроде чач папук; иногда просто покупные узбекско-таджикские налобные баргак для украшения тюрбана и т. п.). О тесной связи с уйгурами Кашгара фактически говорят лишь особые серьги, нередко изготовлявшиеся киргизскими ювелирами, но по происхождению — кашгарские. Других специфически уйгурских ювелирных изделий у южных киргизов пока не зафиксировано (кроме уже упоминавшихся височных коралловых подвесок сагак). Помимо этого в числе общих черт традиционных наборов украшений уйгуров и южных киргизов следует назвать и упомянутый принцип нашивания на девичьи и женские головные уборы мелких металлических деталей (хотя конкретные формы проявления этого принципа у уйгурок и киргизок были различными).

 

Таким образом, о необычайной близости южнокиргизских и уйгурских украшений говорить пока нет оснований, скорее наоборот, вызывает удивление сохранившееся, несмотря на долгое соседство, своеобразие этих традиционных наборов. Тем не менее «взаимосвязь» между традиционными наборами украшений южных киргизов и уйгуров все же имеет место, однако, по существу, она однотипна отношениям между традиционными наборами казахов и северных киргизов с традиционным набором уйгуров.

 

Несмотря на то что в полном объеме своеобразие уйгурской народной культуры конца XIX—начала XX в. еще не было исследовано, общепринятое утверждение о большой близости, чуть ли не идентичности народной культуры уйгуров и узбеков не подкреплено серьезным, разносторонним анализом. Во многих отношениях, и прежде всего в языковом [7, с. 118], уйгуры и узбеки действительно народы близкие, но вряд ли правомерен прямой перенос языковых и литературных схождений на всю материальную и духовную культуру народа. Пока у нас нет возможности для детального, фундированного анализа уйгурской культуры, мы должны хотя бы пытаться конкретизировать это общее утверждение.

 

Узбекская народная культура очень сложна и разнообразна, как была сложна этническая и культурная история этого народа. Можно смело утверждать, что в конце XIX — начале XX в. не существовало единого узбекского комплекса украшений, вернее, он существовал в форме реальных и часто непохожих друг на друга традиционных наборов украшений узбеков Ташкента, Сурхандарьи, Хорезма, Бухары и т. д., т. е. множества локальных и историко-культурных вариантов. До сих пор весь этот огромный материал еще не собран, не сведен и не проанализирован должным образом (хотя работы в этом направлении ведутся). Поэтому на нынешнем уровне наших знаний об этом предмете целесообразнее сравнивать с уйгурскими ювелирными изделиями лишь традиционные наборы украшений четырех групп узбеков:

 

241

 

 

соседних с Кашгаром ташкентских и ферганских оседлых узбеков и близких в историко-культурном плане «тюркам Кашгара» среднеазиатских тюрков-карлуков и хорезмских сартов. Эти группы узбекского народа представляются сопоставимыми и наиболее репрезентативными (хотя степень их изученное весьма различна) для выяснения форм и степени взаимосвязи традиционных украшений узбеков и уйгуров.

 

В Ташкенте до конца XIX в. сохранялся старинный женский чалмообразный головной убор, состоявший из нескольких особо повязанных платков, один из которых образовывал собственно чалму несколько своеобразной формы: сравнительно высокую и продолговатую, а не круглую, как у мужчин [9, с. 146—147]. Тюбетеек тогда ни у женщин, ни у девушек в Ташкенте не было, но М. А. Бикжановой удалось установить, что в XIX в. молодые женщины-узбечки здесь носили мягкую шапочку (без накосника), называвшуюся (вслед за мужской тюбетейкой) дуппи [9, с. 148]. К сожалению, остается неясным, украшались ли такие шапочки и чалмы ювелирными изделиями.

 

В конце XIX в. в Ташкенте произошла довольно радикальная смена типов женской одежды и головных уборов [9, с. 138, 140, 146] при частичной (или полной?) смене комплекта украшений. Именно в этот период сформировался тот набор ташкентских украшений, который знаком нам по описаниям украшений из других крупных городов центра Средней Азии (Самарканда, Ходжента, Ура-Тюбе и др.). Среди головных украшений оседлых узбеков и так называемых равнинных таджиков обычно выделяли налобную металлическую «ленту» (баргак), резную диадему в форме кокошника (тилла кош), парные височные пластины (каджак), иногда — небольшие декоративные трубочки (зульфи тилло или найча) [9, с. 150]. Ни булавки [8], ни нашивные пластины на головных уборах ташкентских женщин нам неизвестны, поэтому можно констатировать полное отсутствие аналогий с уйгурскими головными женскими украшениями.

 

Разнообразные, часто богатые ташкентские накосные украшения, напротив, имеют соответствия среди уйгурских изделий, но последние несравненно скромнее (хотя в основе тех и других лежат шелковые и хлопчатобумажные шнуры с кистями на концах). Накосные подвески из монет также встречались и в Ташкенте [9, с. 149] и в Кашгаре. Не находит аналогий среди ташкентских украшений лишь неоднократно упоминавшийся коралловый уйгурский тужун.

 

Подробного описания ташкентского комплекса украшений пока нет, и мы склонны предполагать известную фрагментарность приведенного материала, но нагрудные ташкентские украшения уже сейчас представляются очень многообразными. Носили короткие и длинные в одну или несколько ниток коралловые бусы; большие «парадные» ожерелья из цепочек и пяти или семи пластин, украшенных многочисленными яркими вставками камней и стекол; крупные одиночные и парные треугольные или прямоугольные амулеты на цепочках; подвешивавшиеся к вороту платья или к бусам крупные куполки с «туалетными наборами» или «серебряные мешочки» и пр. [9, с. 149]. Эти украшения надевали и по одному и все вместе, но по происхождению они были разновременны. Так, длинные металлические ожерелья (типа хайкал) не только оказались близки головным кош тилло, каджак по технико-орнаментальному облику, но и появились они вместе, в конце XIX в. Подобные украшения (головные и нагрудные) у кашгарцев не зафиксированы. Напротив, старинные нагрудные узбекские и таджикские украшения пешауз и пешхальта [9, с. 149] фактически предшествовали упомянутым ожерельям хайкал, именно они находят соответствие

 

 

8. Декоративные булавки на женских головных уборах входили в состав ранее бытовавших, исчезнувших к концу XIX в. комплексов украшений некоторых групп таджиков (Самарканда, Ходжента) [62, с. 43, 51, 63].

 

242

 

 

в традиционном наборе кашгарцев. Что касается амулетов тумар, подвешенных на цепочку и носившихся на груди, то все известные мне кашгарские экземпляры идентичны узбекским, скорее всего их просто ввозили из Средней Азии (тогда как пешауз и пешхальта имели специфические формы и декор в обоих городах).

 

В связи с анализом традиционного набора украшений ташкентских узбеков возникает вопрос о причинах упомянутой выше смены традиционного женского костюма в Ташкенте в конце XIX в., об исторических условиях этих изменений и, наконец, об источниках появления «новых» головных и нагрудных украшений. Пока еще нет сведений о таких же процессах в городах Восточного Туркестана того времени, но из немногих упомянутых выше аналогий уже вытекает предположение— не были ли традиционные наборы украшений Ташкента и Кашгара более схожими в середине и первой половине XIX в., нежели стали к концу XIX в.? Но его еще только предстоит изучить.

 

Из-за упомянутых резких расхождений кашгарского и ташкентского наборов украшений конца XIX — начала XX в. их нельзя однозначно назвать «близкими» или «сходными». И тем не менее между ними улавливается органическая связь. Ташкентские нагрудные и накосные украшения (особенно старинные) имели не только локальную специфику, но и множество общих черт с традиционными наборами других групп оседлых узбеков и таджиков, и именно этими чертами ташкентские украшения напоминают кашгарские. К числу таких общих черт относится прежде всего единый тип накосных украшений в виде шнуров с кистями с различными металлическими и неметаллическими добавлениями (зафиксированы и у кашгарцев). Эти накосные украшения присущи исконному оседлому населению Средней Азии — узбеками таджикам (хотя конкретных вариаций этих украшений множество и у каждой локальной группы бытовала своя разновидность). В то же время у других народов Средней и Центральной Азии преобладали накосники, накосные ленты с нашитыми бусинами и металлическими элементами и пр. Приведенный пример может быть дополнен другими, но только после тщательного изучения старинных ташкентских украшений. «Похожесть» традиционного набора Ташкента и Кашгара демонстрирует скорее не конкретную связь этих дв)ух городов, а общность кашгарского традиционного набора со всей узбекско-таджикской ювелирной стихией [9].

 

Украшения и головные женские уборы оседлых узбеков Ферганы еще недостаточно изучены, хотя первые шаги в этом направлении уже предприняты [46]. В статье Р. Я. Рассудовой приведены старинные фотографии начала XX в. из архива МАЭ, судя по которым формы женских головных уборов уйгуров Кашгара и узбеков Ферганы были довольно близки: тюбетейки андижанских узбечек [46, с. 169, рис. 14, с. 163, рис. 9] похожи на кашгарские доппа (ГМЭ, 16—198); сложносоставной убор ферганской сартянки с большой белой накидкой, закрывавшей плечи и спину и надевавшейся под шапку с меховым околышем [46, с. 172, рис. 15], встречался и у кашгарок. Однако украшений, тем более металлических нашивных блях, на узбекских ферганских тюбетейках пока не зафиксировано [10], а налобная серебряная «лента» с подвесками (синсиля), широко известная разным группам узбеков, напротив, пока у уйгуров не отмечена. Впрочем, существует одна черта традиционного набора ферганских украшений, которая «отделяет» его от всех остальных узбекских традиционных наборов и

 

 

9. При ярком своеобразии таджикских и оседло-узбекских украшений между ними есть много общих черт, особенно перед лицом мощных ювелирных традиций кочевых тюрко-монгольских народов. Именно с этих позиций здесь и объединяются украшения всех групп таджиков и оседлых узбеков.

 

10. В связи с этим большой интерес представляют узоры вышивки на некоторых старинных ферганских и кашгарских тюбетейках.

 

243

 

 

«сближает» с кашгарским: его явная ограниченность, скудость. Это относится даже к украшениям невесты (которые у всех среднеазиатских народов обычно многочисленны). Например, как в Кашгаре, так и в Коканде, Андижане или Оше в свадебный комплект украшений входили пара серег (кашгари балдок), браслеты, кольца, накосное украшение вроде чач пупак и бусы из кораллов (иногда сплетенные сеткой) [35, с. 106; полевой материал 1981]. Те, кто побогаче, добавляли треугольный тумар, обычно подвешивавшийся на грудь или прикалывавшийся на плечо либо даже на спину [35, с. 106], и нагрудный «куполок» — привеску с «туалетным набором». Было у ферганских сартов и обыкновение носить под мышкой базубанд — амулет, зашитый в материю или вложенный в серебряный изукрашенный футляр [58, с. 438, 535]. Головных украшений в Фергане часто вообще не носили. В бедных и среднеобеспеченных семьях женщины любили себя украшать цветами, заткнув один цветок за левое ухо либо привязав пару цветов к волосам у висков так, что они болтались [35, с. 107]. Лишь самые обеспеченные семьи могли себе позволить дорогие привозные украшения из Ташкента, Самарканда, Бухары (уже упоминавшиеся кош тилло, баргак, каджак; иногда вспоминают (г. Ош) о бытовании налобной матерчатой ленты пешонибанд с нашитым на нее рядом мелких одинаковых металлических пластинок). Малочисленность ферганского набора украшений начала XX в. удивляла даже соседних ташкентских узбеков (сообщение О. А. Сухаревой). Причины этого явления до сих пор не изучены. Является ли этот факт частным проявлением общего разрушения традиционной культуры ферганцев во второй половине XIX в. вследствие раннего и бурного развития элементов капиталистического способа хозяйства, или существовали какие-либо другие причины? Возможно, относительно малое количество украшений в Фергане — это как раз сохранившаяся норма, а увеличение числа традиционных ювелирных изделий у многих народов Средней Азии во второй половине XIX — начале XX в. — следствие значительных экономических изменений (связанных с присоединением к России), которые привели к «взлету» ювелирного ремесла (правда, больше в смысле количества, чем качества изделий). Однако все эти вопросы еще ждут своего изучения.

 

Особую группу в составе узбекского народа представляют тюркикарлуки, предки которых некогда составляли основное население западной части Восточного Туркестана и прилегающих районов Средней Азии, входивших в Караханидское государство. Ныне отдельные группы карлуков расселены по Средней Азии [30, с. 186—193], их материальная культура изучена неполно. Сведения об украшениях карлуков фактически сводятся к краткому их перечню в книге К. Шаниязова [63]. Исследователю удалось выявить архаичный чалмообразный женский головной убор шох-бош (из особым образом сплетенных платков) и старинную девичью касаву из твердой картонной цилиндрической основы, покрытой платками, иногда разноцветными. Кроме того, у карлуков якобы были вышитые тюбетейки, но носили их девушки или женщины, неясно [63, с. 124; 27, с. 51, 53]. Таким образом, женские головные уборы уйгуров и карлуков не совпадают. Однако оба архаичных головных убора карлуки обычно украшали серебряной плоской «лентой» из цепочек и подвесок (синсиля) и над ней — султаном (джига), т. е. головной булавкой. Эта карлукская традиция весьма близка кашгарскому способу декора женских шапок.

 

У узбеков даштикыпчакского происхождения — дурмен, локайцев, кунгратов (из Южного Таджикистана и Узбекистана) — также зафиксировано бытование твердого головного убора касава, который обычно украшали вышитой лентой и металлическим синсиля, а покрывающий касаву сверху большой головной платок-накидку прикалывали к тюрбану булавкой (какой — неизвестно) [11, с. 115] или украшали одной

 

244

 

 

головной подвеской (фототека ИИ АН ТаджССР, 5—190). Из-за неразработанности проблем материальной культуры кочевых и полукочевых в прошлом групп узбеков до сих пор не выяснено, бытовал ли аналогичный головной убър с соответствующими украшениями у других племенных и территориальных групп даштикыпчакских узбеков (например, К. Л. Задыхина даже не упоминает о каких-либо головных украшениях узбечек дельты Амударьи [23, с. 377—378, 387—388]), или приведенные данные об украшениях дурмен можно трактовать как влияние соседних карлуков или южных таджиков. Одно из накосных украшений карлучек в виде вплетавшихся в косы шерстяных шнуров с несколькими небольшими кисточками (сочип) имело аналог и у уйгуров, хотя у карлуков подобные изделия были разнообразнее [63, с. 123—124].

 

Нагрудные карлукские украшения (бисерная нашейная «лента», коралловые бусы с металлическим амулетом в центре, иногда — праздничные треугольные тумары на цепочке [63, с. 123—124]) сравнительно немногочисленны и, судя по приведенному описанию, не имеют ярких характерных черт (подобные вещи были широко распространены среди всех узбеков, таджиков и частично уйгуров). Особого внимания заслуживает лишь обыкновение карлучек носить через левое плечо на правом боку небольшую кожаную «сумку» на узком кожаном шнурке [30, с. 191, рис. 8]. Аналогичные «перевязи» отмечены у узбеков-тюртсов Афганистана [71, рис. 6], у узбеков-тогчи Сурхандарьинской области (сообщение Б. X. Кармышевой). Не вдаваясь пока в подробности этого обычая, отметим лишь, что подобный предмет (в ювелирном исполнении) был в прошлом известен и уйгурам Кашгара.

 

Таким образом, в целом традиционный набор украшений карлуков, даже несмотря на отличия головных уборов, довольно близок кашгарскому. Впервые головные украшения уйгуров впрямую оказались сопоставимы с набором головных украшений другого народа. Правда, съемному металлическому карлукскому синсиля не всегда соответствовало типологически такое же уйгурское изделие: подобные «ленты» в Кашгаре известны, но широко, видимо, не были распространены (чаще их заменяли рядом нашитых на околыш тюбетейки металлических пластинок). Но когда речь идет о сравнении наборов украшений (в частности, головных), то прежде всего важно сочетание этой металлической «ленты» с головной булавкой и отсутствие каких-либо других головных украшений. Подобное сочетание — уже важное сходство наборов. Помимо этого карлукский и уйгурский традиционные наборы украшений включают в себя небольшое количество однотипных накосных украшений и несколько «общеузбекских» нагрудных (тумар, бозубанд, и др.).

 

Традиционный набор южнохорезмских узбеков (сартов) несравненно сложнее, разнообразнее и многочисленнее уйгурского набора, но мы видим здесь достаточно изделий, аналогичных по категории уйгурским, хотя и выполненных в иной, местной манере. Такой «вариант» взаимосвязи двух традиционных наборов украшений мы уже отмечали выше неоднократно, но рассматриваемый случай не ограничивается упомянутой «моделью».

 

Основными головными уборами хорезмских женщин в конце XIX — начале XX в. были чалма (лачак) и сохранявшаяся еще в то время свадебная шапочка невесты; и тот и другой старинные уборы украшали сходным образом [49, с. 120]. У южнохорезмских сартов существовала традиция прикреплять спереди к головному убору женщины перья. Делалось это двумя способами: либо на шапочку невесты надевали налобное металлическое съемное украшение канат-осьма с маленькой трубочкой в центре для вставки пера [49, с. 123], либо на женский лачак среди других украшений (см. ниже) прикалывали шпильки с небольшим футляром в верхней их части для перьев (пархана) [49, с. 125].

 

245

 

 

Эта традиция южнохорезмских сартов непосредственно сопоставима с ношением у уйгуров налобного украшения каш (но прикреплявшегося на совсем иные головные уборы) и употреблением головных булавок у карлуков, дурмен, локайцев и некоторых групп таджиков. Однако уйгурь оформляли булавки в виде стилизованных растений, а у других перечисленных народов они были просто с художественно оформленными навершиями, но без перьев [11]. В этом отличие Южного Хорезма от Кашгара. Но в то же время отмеченное обыкновение носить перья спереди безусловно следует отличать от обычая украшать девичьи тюбетейки или высокие конусообразные уборы молодых женщин перьями или просто металлической трубочкой на макушке (как это делают казахи, киргизы, каракалпаки, туркмены и др.).

 

Металлические съемные «ленты» — довольно многочисленный и разнообразный элемент традиционного набора украшений Южного Хорезма (кашине — для чалмы и канат-осьма [12], хакик-дузи, тиллядузи — для шапочки); в Кашгаре они встречались относительно редко. В то же время фигурные бляшки, нашитые на головной убор с четырех сторон и на макушке (весьма распространенные в Восточном Туркестане), в Южном Хорезме не зафиксированы, но, во-первых, у девушек иногда все же нашивали одну пластину на макушку тюбетейки [49, с. 115]; во-вторых, на девичьих и женских южнохорезмских головных уборах разнообразные фигурные пластинки-подвески также прикрепляли не только с одной, но и с двух или с четырех сторон головного убора (налобный бадам-ой, налобный или назатыльный зюльпи-тилло — на шапочку; затылочное окюяй, парное затылочное бутунтуннак, височные гезмунджик — на чалму).

 

Сведения о нагрудных украшениях Южного Хорезма лаконичны, пока известно всего два вида украшений: большие, длинные ожерелья с пятью-семью медальонами, соединенными цепочками, и нагрудныеподвески с ключами (в виде крупного куполка или фигурной пластиныс цепочками-подвесками) [49, с. 127—128]. У уйгуров подобных украшений пока не выявлено.

 

Среди накосных украшений узбечек Южного Хорезма особо отмечены искусственные косы,образующие свадебную прическу [49,. с. 126]; аналогичные вплетания шнуров в косы, описанные выше, были характерны и для уйгуров.

 

Таким образом, традиционный набор украшений южнохорезмских сартов продемонстрировал: в части нагрудных украшений полное несовпадение с уйгурскими; в части накосных — принципиальное сходство украшений из вплетавшихся в косы шнуров. Что касается украшения женских головных уборов, то тут можно выделить как бы четыре способа: металлическими съемными «лентами»; «лентами» в сочетании с нашивной «макушечной» пластиной; привешивавшимися на головной убор фигурными бляхами-пластинами (которые при желании можно считатьдалекой аналогией нашивавшимся уйгурским пластинам кадак — не по форме, а по способу украшения головного убора бляшками с разных сторон) и, наконец, головными булавками (правда, всегда в сочетании с теми же «лентами» или привесками-пластинами). Все эти варианты и различные их сочетания в большей или меньшей степени встречаются и в уйгурском традиционном наборе. Поэтому из всех, до сих пор рассмотренных, южнохорезмский традиционный

 

 

11. Среди мужских узбекских украшений важное место занимает джига — металлическое украшение в виде иглы, на верхнем конце которой помещено фигурное навершие с растительной орнаментацией и с трубочкой для перьев [49, с. 131]; его носили на головном уборе спереди женихи, а также мальчики в день обрезания [59, с. 156].

 

12. Канат-осьма фактически представляет собой «срощенный» вариант металлической «ленты» (диадемы) с султаном.

 

246

 

 

набор украшений представляется самым близким и принципиально сходным с уйгурским.

 

Итак, сравнение уйгурского традиционного набора украшений с четырьмя узбекскими приводит к следующим выводам. Самое большое «общеузбекское» отличие от уйгуров — количественный состав традиционных наборов: у узбеков украшений почти всегда много, у уйгуров— не более одной-двух разновидностей каждой категории; исключение составляет лишь традиционный набор Ферганы. «Количественная» разница в наборах сразу обращает на себя внимание и логически ведет к выявлению «массовых», многочисленных отличий. Но подобные логические построения уместны при сравнении этнических комплексов украшений, при сравнении же традиционных наборов они не актуальны (например, в случае нашего сравнения неважно, что у узбеков бытовало пять-шесть вариантов металлических налобных «лент», а у уйгуров только один; важно, что такая разновидность украшений существовала у того и другого народа).

 

«Связи» разных частей узбекского народа с уйгурами были различными и по качеству. Против ожидания соседние с Кашгаром области Средней Азии (Ташкент и Фергана) по традиционным наборам украшений оказались связанными с уйгурами минимально, хотя совершенно очевидна их «общность» (по сравнению с монголами, маньчжурами и другими центральноазиатскими народами). Вообще по традиционному набору полного совпадения у уйгуров нет ни с кем, но наибольшую близость и принципиальное сходство, пожалуй, можно отметить с карлуками и южнохорезмскими сартами. Чем это объяснить? В Хорезме с XVI в. живут небольшие группы уйгуров [50, с. 83], но вряд ли они могли так кардинально повлиять на традиционные украшения местных сартов (так, уйгуры, которые уже сто лет живут в Фергане, тем не менее явственно повлиять на набор украшений узбеков не смогли; дело ограничилось лишь массовым заимствованием одного типа серег). Таким образом, обнаруженный факт не является результатом прямого заимствования и «цитат», не может быть он и случайным, однако для его полного и аргументированного историко-культурного истолкования еще не пришло время; прежде необходимы обстоятельные подтверждения других этнографических источников.

 

В заключение следует подчеркнуть, что относительная близость уйгуров с карлуками и южнохорезмийцами дает нам пример не встречавшейся ранее «модели» самой тесной связи двух традиционных наборов украшений. Конкретно она проявляется4 в двух отношениях. Вопервых, в том, что в сравниваемых традиционных наборах не только есть единичные похожие украшения, но совпадают все или большая часть всех головных или нагрудных украшений, т. е. прослеживается структурное сходство традиционных наборов. Последнее дополняется также сходной манерой ношения украшений (при этом часто прослеживается значительное сходство головных уборов, однако это условие не абсолютно). Во-вторых, связь между двумя традиционными наборами украшений может проявляться и в сходстве принципов декора костюма вообще. Среди таких принципиальных черт можно назвать, в частности, традицию нашивания металлических и других украшений на одежду и головные уборы (у казахов, киргизов, каракалпаков эта традиция представлена очень разнообразно, у уйгуров, а также у части узбеков, таджиков — отмечена значительно слабее). Другая черта— органическое сочетание или даже частичная взаимозаменяемость ювелирных изделий и басонных украшений с «золотой» и «серебряной» вышивкой (в известной мере характерная для уйгуров, узбеков и казахов). Еще один показательный принцип декора — широкое и разнообразное употребление коралловых бусин. Нашивание их на одежду и головные уборы, различные украшения из коралловых «сеток», просто коралловые бусы и снизки кораллов — все возможные варианты применения

 

247

 

 

этого вида украшений присущи многим группам монголов, тибетцев; уйгурам, узбекам и таджикам это свойственно в меньшей степени, хотя и является непременной частью их традиционных наборов. Принцип малочисленности традиционного набора (если впрямую не связан с плохой сохранностью материала) также может быть в известном смысле характерным. Подобные названным устойчивые принципы декора человеческого тела и костюма также необходимо принимать во внимание наряду или даже без анализа техники, орнаментики и деталей формы ювелирных украшений.

 

Дальнейшая отработка методики сравнительного изучения украшений разных этносов и регионов безусловно позволит дополнить и уточнить предложенные выше варианты («модели») «взаимосвязей» традиционных наборов уйгуров и других народов Центральной Азии. Каждая такая модель характеризует не только большую или меньшую степень связи двух рассматриваемых народов, но и различия качественных проявлений этих связей. Сейчас еще рано делать окончательные выводы, но все же гипотетически интерпретировать эти модели конкретнее в отдельных случаях уже возможно.

 

«Простейшая форма связи» — прямое (вплоть до идентичности) совпадение одного-двух изделий в двух этнических комплексах украшений. Такая непосредственность связи с исторической точки зрения может быть не более чем иллюзией: вероятнее всего, это результат недавнего заимствования (случайного, единичного и закономерного, массового) украшения одной-двух категорий или типов. Такой вариант связи, вероятнее всего, свидетельствует об относительной краткости, «недавности» и поверхностности соприкосновения носителей украшений двух рассматриваемых комплексов.

 

Другой вариант связи — обнаружение в сравниваемых комплексах единичных, функционально сходных изделий одной категории и разновидности (например, среди головных украшений — булавок), как правило, уже не относящихся к разряду массовых (такие украшенияобычно относят к «редким», «старинным», «исчезающим», «особо характерным», «экзотическим»); но при этом у каждого народа подобные вещи внешне абсолютно своеобразны, т. е. отличаются орнаментикой, техникой, деталями формы. Такого рода сходство, возможно,, объяснимо как результат заимствования из одного источника или друг у друга при контактах, уже несколько отдаленных во времени (так как за истекший период прежние контакты ослабли, возможно, они вообще не были слишком тесными, и вследствие этого украшение «успело» приобрести этнически своеобразный внешний «облик»).

 

Следующая «модель взаимосвязи» двух традиционных наборов украшений проявляется в наличии массы, мелких похожих или дажеидентичных деталей в ювелирных изделиях и в сходстве некоторых принципов декора костюма вообще. Так как аналогии подобного рода, очевидно, не приспособлены для быстрого заимствования, они скорее всего констатируют долговременные прошлые контакты или даже частичное этнокультурное родство предков изучаемых народов.

 

Наконец, структурное совпадение традиционных наборов украшений двух групп населения, т. е. совпадение большинства категорий украшений, их сочетаний, манеры их ношения, основных принципов декора, мы склонны связывать с непосредственным этногенетическим и культурным родством анализируемых этнических единиц.

 

Если сделанные выводы о разновидностях («моделях») взаимосвязей уйгуров и соседних народов Центральной Азии при уточнении и дополнении материала подтвердятся, они могут стать отправной точкой для дальнейшей разработки проблемы сравнительного изучения материальной культуры народов Центральной Азии.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


 

1. Адыгский народный орнамент. Майкоп, 1960.

 

2. Азиатская Россия. Т. 1—3. СПб., 1914.

 

3. Антипина К. И. Выступление на сессии по этногенезу киргизского народа. — Труды Киргизской археолого-этнографической экспедиции. Т. 3. Л., 1959.

 

4. Антипина К. И. Особенности материальной культуры и прикладного искусства южных киргизов. Фрунзе, 1962.

 

5. Аристов Н. О Кульдже. — Ежегодник Туркестанского края. Вып. 2. Таш., 1873.

 

6. Бадмаева Р. Д. Одежда и украшения баргузинских бурят XIX — начала XX в. — Полевые исследования Института этнографии. 1974. М., 1975.

 

7. Баскаков Н. А. Алтайская семья языков и ее изучение. М., 1981.

 

8. Беллью X. Кашмир и Кашгар. СПб., 1877.

 

9. Бикжанова М. А. Одежда узбечек Ташкента XIX — начала XX в. — Костюм народов Средней Азии. М., 1979.

 

10. Бичурин Н. Описание Джунгарии и Восточного Туркестана. СПб., 1829.

 

11. Борозна Н. Г. Материальная культура узбеков Бабатага и долины Кафирнигана. — Материальная культура народов Средней Азии и Казахстана. М., 1966.

 

12. Вайнштейн С. И. История народного искусства Тувы. М., 1974.

 

13. Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 5. А.-А., 1972.

 

14. Викторова Л. Л. Монгольская одежда. — СМАЭ. 1977, т. 32.

 

15. Вяткина К. В. Монголы МНР — ТИЭ. 1960, т. 60.

 

16. Гаджиева С. Ш. Материальная культура ногайцев в XIX — начале XX в. М., 1976.

 

17. Гаджиева С. Ш. Одежда народов Дагестана. М., 1981.

 

18. Горелик М. В. Среднеазиатский мужской костюм на миниатюрах XV—XIX вв. — Костюм пародов Средней Азии. М., 1979.

 

19. Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 3, вып. 2. Л., 1930.

 

20. Грумм Гржимайло Г. Е. Описание путешествия в Западный Китай. М., 1948.

 

21. Дас С. Ч. Путешествие в Тибет. СПб., 1904.

 

22. Дудин С. М. Поездка в Кашгар (рукопись ГМЭ).

 

23. Задыхина К. Л. Узбеки дельты Аму-Дарьи. — Труды Хорезмской археолого-этнографической экспедиции. Т. 1. М., 1952.

 

24. Захарова И. В. Материальная культура уйгуров Советского Союза. — ТИЭ. 1959, т. 47.

 

25. Захарова И. В., Ходжаева Р. Д. Казахская национальная одежда. А.-А., 1964.

 

26. Иванов С. В., Махова Е. И. Художественная обработка металлов. — Народное декоративно-прикладное искусство киргизов. М., 1968.

 

27. Исмаилов X. Головные уборы узбеков XIX — начала XX в. — ОНУ. 1977, № 6.

 

28. Казахский народный костюм. А.-А., 1958.

 

29. Казахская национальная одежда. А.-А., 1976.

 

30. Кармышева Б. X. Очерки этнической истории южных районов Таджикистана и Узбекистана. М., 1976.

 

31. Кочешков Н. В. Народное искусство монголов. М., 1973.

 

32. Кочешков Н. В. Декоративное искусство монголоязычных народов XIX — начала XX в. М., 1979.

 

33. Махова Е. И. Одежда. — Быт колхозников киргизских селений Дархан и Чичкан. М., 1958.

 

34. Муканов С. Шаги великана. А.-А., 1960.

 

35. Наливкин В., Наливкина М. Очерки быта женщин туземного населения Ферганы. Казань, 1886.

 

36. Народы Средней Азии и Казахстана. Т. 2. М., 1963.

 

37. Народы Восточной Азии. М.—Л., 1965.

 

38. Пантусов Н. Н. Статистические сведения по Кульджинскому району. — Материалы для статистики Туркестанского края. Вып. 4. СПб., 1878.

 

39. Певцов М. В. Путевые очерки Джунгарии. Омск, 1887.

 

40. Певцов М. В. Путешествие по Восточному Туркестану, Кун-Луню, северной окраине Тибета и Джунгарии. Т. 1. СПб., 1895.

 

41. Потанин Г. Очерки Северо-Западной Монголии. СПб., 1881.

 

42. Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю. М., 1895.

 

43. Потапов Л. П. Одежда алтайцев. — СМАЭ. 1951, т. 13.

 

44. Пржевальский Н. М. Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки. СПб., 1883.

 

45. Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. СПб., 1888.

 

46. Рассудова Р. Я. К истории одежды оседлого населения Ферганского, Ташкентского и Зеравшанского регионов. — Материальная культура и хозяйство народов Кавказа, Средней Азии и Казахстана. — СМАЭ. 1978, т. 34.

 

47. Решетов А. М. Тибетская коллекция МАЭ. — СМАЭ. 1969, т. 25.

 

48. Роборовский В. И. Путешествие в Восточный Тянь-Шань и в Нань-Шань. М., 1949.

 

49. Сазонова М. В. Украшения узбеков Хорезма. — СМАЭ. 1970, т. 26.

 

50. Снесарев Г. П. Объяснительная записка к «Карте расселения узбеков на территории Хорезмской области (к. XIX—и. XX в.)». — Хозяйственно-культурные традиции народов Средней Азии и Казахстана. М., 1975.

 

51. Соктоева И. И., Бадмаева Р. С. Бурятский художественный металл. Улан-Удэ, 1971

 

249

 

 

52. Стариков В. С. Предметы быта и орудия труда маньчжуров в собраниях МАЭ. — СМАЭ. 1969, т. 25.

 

53. Стариков В. С., Сычев В. Л. К проблеме генезиса традиционной одежды южных китайцев. — СМАЭ. 1977, т. 32.

 

54. Сычев Л. П., Сычев В. Л. Китайский костюм. М., 1975.

 

55. Суслова И. В. Головные украшения китаянок и их символика. — СМАЭ. 1977, т. 32.

 

56. Тибет и его население. СПб., 1904.

 

57. Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 г. Ч. 2. СПб., 1824.

 

58. Троицкая А. Л. Каталог архива Кокандских ханов XIX в. М., 1968.

 

59. Узбекско-русский словарь. М., 1959.

 

60. Уйгурско-русский словарь. М., 1968.

 

61. Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник у святынь Тибета. Пг., 1918.

 

62. Чвырь Л. А. Таджикские ювелирные украшения. М., 1977.

 

63. Шаниязов К. Узбеки-карлуки. Таш., 1964.

 

64. Шинло Л. Т. Культура и быт советских дунган. Фрунзе, 1965.

 

65. Эрдниев У. Э. Калмыки. Элиста, 1980.

 

66. Ahmad. Shah. Pictures of Tibetan life. Benares, 1906.

 

67. Almasy György. Vandor-utam Azsia Szivela. Budapest, 1903.

 

68. Atkinson T. W. Oriental and Western Siberia: a narrative of Seven Years' Exprorations and Adventures in Siberia, Mongolia, the Kirghis Steppes, Chines Tartary and Part of Central Asia. L., 1858.

 

69. Bell C. The people of the Tibet. Ox., 1928.

 

70. Boyer M. Mongol jewellery. København, 1952.

 

71. Centlivres P. Les Uzbeks du Qattaghan. — Afghanistan Journal. 1975. № 2.

 

72. Dutreuil de Rhins. Mission scientifiques dans la Haute Asie. T. 2. Р., 1897—1898.

 

73. Dutreuit de Rhins. Mission scientifiques dans la Haute Asie. T. 3. Р., 1898.

 

74. Gompertz M. L. A. The road to Lamaland. L., 1930.

 

74. Gordon Т. E. The Roof of the World. Edinburg, 1876.

 

75. Jarring G. Gustaf Raquette and Qasim Akhun's letters to Kamil Efendi. — Ethnological and folkloristic materials from Southern Sinkiang, edited and translated with explanatory notes. Lund, 1975.

 

76. Le Coq A. Von Land und Leuten in Ost-Turkistan. Lpz., 1928.

 

77. Le Coq A. Volkskundliches aus Ost-Turkistan. Lpz., 1916.

 

78. Mannerheim C. G. Across Asia from West to East in 1906-8. Vol: 2. Helsinki, 1940.

 

79. Rockhill W. W. The Land of the Lamas. L., 1891.

 

80. Rockhill W. W. Notes on the ethnology of Tibet. Wash., 1895.

 

81. Shomberg R. C. F. Peaks and plains of Central Asia. L., 1933.

 

82. Sykes E. and P. Through desert and oases of Central Asia. L., 1920.

 

84. Westphal-Hellbusch S., Soltkahn G. Mützen aus Zentralasien und Persien. В., 1976.